— Отравлен? Нашли его тело?

— Не нашли, — ответил я. — Не перебивайте.

— Так откуда известно, что он отравлен?

— Тринадцатого сентября на поминках доктор пронаблюдал у Жени симптомы отравления.

— Такой вы, значит, наблюдатель, а?

— Нет, нет, — испугался доктор, — я не ручаюсь… мало ли как человек напивается. Но вот когда Родион Петрович заострил мое внимание на исчезновении трупа…

— Господи! — простонал Петр. — Что творится в этом райском уголке! Ведь если его отравили тогда за поминальным столом… ведь, кроме нас, там никого не было!

Пауза упала, «как на плаху голова казненного». Наконец Степа проронил глухо, глядя на свой стакан:

— С чем чай?

— Со смородиновым листом и мятой, — ответил осторожно доктор; художницу, кажется, это все забавляло.

— Кто у вас украл яд? — продолжал допрос управляющий.

— Митенька.

— Какой еще Митенька?

— Муж Марьи Павловны, — пояснил я. — Аркадий Васильевич, вы упомянули, что хранили свои настойки…

— Да, да, в этой комнате. — Он указал на узкую дверь напротив входной. — Там теперь ничего такого нет… — Я поднялся и открыл дверь, доктор подскочил. — Видите, ничего!

Небольшое помещение с одним окном, диван, столик, стул в углу — напоминает больничную палату. Я подошел к желтому шкафу — шифоньеру, сказали бы тридцать лет назад, — какая-то одежда, больничные халаты…

— Говорю же, ничего.

Действительно, «ничего такого», вот только тот самый запах, слабый, почти неслышный аромат, который вдруг улетучился, как несбывшиеся надежды юности, — действующие лица протиснулись за доктором в комнату и вспугнули воздух.

— Здесь кто-нибудь живет?

— Нет. Иногда один пациент ночует — я его взял под личное наблюдение.

— Редкое заболевание?

— Да нет… некоторые симптомы фобии.

Мы вернулись в большую комнату к самовару.

— Как произошло похищение яда — расскажите.

Старик печально улыбнулся.

— Язык у меня, как вы, должно быть, заметили, длинный. Я лечил Марьюшку…

— От чего?

— Переутомление, малокровие… травами. О них и зашла речь… ну, похвастался, показал. Гости, естественно, заинтересовались ядами, я рассказал о свойствах болиголова.

— Вы показали им ту комнату?

— Да, мы входили. Там была маленькая лаборатория. А когда снова сели за стол, меня вызвали к больному — сердечный приступ. Отсутствовал я минут двадцать, вхожу — а Митенька как раз выходит из лаборатории. «Мундштук, — говорит, — там оставил нечаянно, извините». Отлично помню — массивный, из слоновой кости.

— Он курил в лаборатории?

— Ни в коем случае. Наверное, машинально вертел в пальцах, я заметил у него эту привычку. Спустя три дня я пошел навестить беременную. — Старик мельком с нежностью улыбнулся художнице. — По дороге видел Марью Павловну, она писала пейзаж с дворянским прудом, ели… — Он помолчал, пожевал губами. — Все уничтожила, ничего не осталось на память. А ночью, в одиннадцать — в двенадцатом, она примчалась ко мне в Опочку: начались роды. — Он опять улыбнулся. — И вот девочка родилась нам на радость.

Художница ответила прелестной задумчивой улыбкой.

— Потом как-то Марьюшка пришла ко мне позвонить домой: муж не приехал, а они условились. Воскресенье, никто не отвечает. Я поехал с ней.

— Она вас попросила?

— Не помню… не важно. Я счел своим долгом… Митенька был человек обязательный и предупредил бы, хоть через меня. Но уже два дня они были мертвы.

Старик помолчал, мы четверо не сводили с него глаз.

— Стоял майский полдень, солнце сияло, но в спальне были задернуты плотные шторы. Они лежали на кровати голые, от трупного запаха не продохнуть, ну, я-то привык, а Марьюшка… В общем, я принес ей воды, она читала предсмертную записку. Чудовищно!

— И записку не забрал следователь?

— Забрал. Вы нашли в комоде копию, я успел переписать для нее.

— Как она себя вела?

— Как вы думаете? Смерть любимого мужа — и такая оскорбительная для ее чувств смерть. Но она женщина мужественная, замкнулась в себе, посуровела, как бы отвердела — и уже навсегда.

— Вы сразу позвонили в милицию?

— Разумеется. Я с первого взгляда понял, в чем дело, и судебный медик подтвердил: отравление.

— И вы рассказали про яд?

— На другой день. Сначала надо было проверить и убедиться. В лаборатории я обнаружил пропажу болиголова.

— Да как же не спохватились раньше?

— У меня было множество разнообразных сосудов — целая лаборатория, хоть и маленькая. В голову не пришло проверять. Господи, кажется, люди счастливые, богатые, творцы, Митенька сибарит, щеголь… Словом, в стеклянном шкафчике не хватало того самого пузыря, точнее, плоской такой, небольшой бутылочки с притертой пробкой…

— Вот такой? — Я достал из внутреннего кармана куртки на всеобщее обозрение бабушкину склянку.

— Не может быть! — вскрикнул доктор. — Ее забрали органы!

— На месте преступления обнаружили бутылку?

— А как же! Со следами яда, на полу спальни стояла. А откуда… Позвольте! Откуда у вас…

Лара перебила (взгляд предостерегающий):

— Родя нашел в спальне Марьи Павловны после ее смерти.

Напрасно она старается спасти меня (я не хочу и не должен спастись!), однако я покорился, покорило нечаянно вырвавшееся слово… «что в имени тебе моем…».

— Старуха отравилась? — отрывисто осведомился Петр.

— Нет-нет, паралич, кровоизлияние…

Я прервал бормотание доктора:

— Теперь вы убедились, что Митенька не покончил с собой? Она хранила оставшийся яд…

— Но бутылочка со следами…

— Вы ж говорите, в лаборатории имелось множество сосудов. Значит, похищено было две одинаковые бутылки, что свидетельствует о предумышленном убийстве.

— Вы меня убили, — прошептал старик; глубоко сидящие, выцветшие глаза его покраснели от слез. — Нет, тут что-то не так…

— Сколько первоначально было яда в вашей бутылочке?

— Грубо говоря, порций на шесть.

— Вы упомянули об этом, демонстрируя гостям яд?

— Митенька поинтересовался, и я… черт бы меня побрал!

— Что показала экспертиза?

— Болиголов должен был остаться.

— Ну и?..

— Мы решили, что от остатка Митенька избавился… заботясь, например, о жене. Она могла не выдержать потрясения, обнаружив мертвых… и последовать за ним.

— Она выдержала. И сказала мне, что яду осталось на четыре порции.

— И… где же он?

Ответила Лара — с несокрушимой твердостью:

— Я его вылила.

Начинался вечер — осенний суровый алый закат. Мы с художницей и Степой вышли из его автомобиля, приблизились к опушке парка, ко входу в узкий, темнеющий прогал аллейки.

— Ты «Волгу» поставил на том же месте?

— Да, как в прошлую субботу — на обочине проселка.

Молча прошли по тропинке к флигелю, он поднялся на крыльцо, заговорил сухо, превозмогая волнение:

— Мы с Петькой вышли из дому, он покачивался, я поддерживал его под руку… Кстати, а почему ты его не позвал на эту проверку?

— Он пока не знает о твоей роли в смерти Евгения.

— Я и сам не знаю, — проворчал Степа. — Спасибо. А она?

— У меня от нее секретов нет.

— А и правда, — заметила Лара беззаботно, — зачем мне чужие секреты?

— Нет, не уходи, ты можешь пригодиться. Ну, Степа!

— Я озирался по сторонам, позвал негромко: «Жень!» Никто не откликнулся. Ну, двинулись, время от времени я взывал безрезультатно…

— А Петр?

— Невменяем. Вот здесь (мы подошли к тому кусточку) я услышал шорох и вдруг увидел его лицо.

— Каким оно было?

— Черт не различить — просто белеющее пятно. Я отвел Петьку, вон к тому дереву приставил.

— Лара, подойди туда и прислушайся. Повтори ваш диалог.

— «Женя, виноват, каюсь, но я верну всю сумму!» — «Где ты ее прячешь?» — «Да не прячу, все до цента вложено в газовые акции». — «Погребенные уже не скажут». — «Клянусь, я верну!» — «Ты — убийца!»

Он замолчал. Лара быстро подошла, руки в карманах джинсов, лицо разрумянившееся, оживленное азартом.