– Ну, что же, я вас понимаю, – сказал Паркер, – вам не терпится пойти в «Пленэр». Да и внучке пора спать.– Он снял девочку со стула и взял ее за руку, а другую руку протянул мне, сказав:– Будьте здоровы!..

– До свидания!– закричала девочка, унося пирожки в пакете и кланяясь.– До свидания! Спасибо! Спасибо!

– А как тебя зовут? – спросил я.

– Молли! Вот как! – сказала она, уходя с Паркером.

Праведное небо! Знал ли я тогда, что вижу свою будущую жену? Такую беспомощную, немного повыше стула?!

Волнение прошлого.Несчастен тот, кто недоступен этому изысканному чувству; в нем расстилается свет сна и звучит грустное удивление. Никогда, никогда больше не повторится оно!По мере ухода лет, уходит его осязаемость, меняется форма, пропадают подробности. Кажется так, хотя его суть та, – та самая, в которой мы жили, окруженные заботами и страстями. Однако что-то изменилось и в существе. Как человек, выросший лишь умом– не сердцем, может признать себя в портрете десятилетнего, так и события, бывшие несколько лет назад, изменяются вместе с нами и, заглянув в дневник, многое хочется переписать так, как ощущаешь теперь. Поэтому я осуждаю привычку вести дневник. Напрасная трата времени!

В таком настроении я отправил Дюроку свою визитную карточку и сел, читая газету, но держа ее вверх ногами. Не прошло и пяти минут, а слуга уже вернулся, почти бегом.

– Вас просят,– сказал он, и я поднялся в бельэтаж с замиранием сердца. Дверь открылась,– навстречу мне встал Дюрок. Он был такой же, как пять лет назад, лишь посеребрились виски. Для встречи у меня была приготовлена фраза: «Вы видите перед собой фигуру из мрака прошлого и, верно, с трудом узнаете меня, так я изменился с тех пор», – но, сбившись, я сказал только:

– Не ожидали, что я приду?»

– О, здравствуй, Санди!– сказал Дюрок, вглядываясь в меня.– Наверно, ты теперь считаешь себя старцем, для меня же ты прежний Санди, хотя и с петушиным баском.Отлично! Ты дома здесь. А Молли,– прибавил он, видя, что я оглядываюсь,– вышла; она скоро придет.

– Я должен вам сказать,– заявил я, впадая в прежнее свое легкомыслие искренности,– что я очень рад был узнать о вашей женитьбе. Лучшую жену, – продолжал я с неуместным и сбивающим меня самого жаром,– трудно найти. Да, трудно!– вскричал я, желая говорить сразу обо всем и бессильный соскочить с первой темы.

– Ты много искал,сравнивал? У тебя большой опыт?– спросил Дюрок, хватая меня за ухо и усаживая.– Молчи. Учись, войдя в дом, хотя бы и после пяти лет, сказать несколько незначительных фраз, ходящих вокруг и около значительного, а потому как бы значительных.

– Как?! Вы меня учите?…

– Мой совет хорош для всякого места, где тебя еще не знали болтливым и запальчивым мальчуганом. Ну, хорошо. Выкидывай свои пять лет. Звонок около тебя, протяни руку и позвони.

Я рассказал ему приключения первого моряка в мире, Сандерса Пруэля из Зурбагана (где родился),под самым лучшим солнцем,наиярчайше освещающим только мою фигуру, видимую всем, как статуя Свободы, за шестьдесят миль.

В это время прислуга внесла замечательный старый ром, который мы стали пить из фарфоровых стопок, вспоминая происшествия на Сигнальном Пустыре и в «Золотой цепи».

– Хорошая была страница, правда?– сказал Дюрок. Он задумался, его выразительное, твердое лицо отразило воспоминание, и он продолжал:– Смерть Ганувера была для всех нас неожиданностью.Нельзя было подумать.Были приняты меры. Ничто не указывало на печальный исход. Очевидно, его внутреннее напряжение разразилось с большей силой, чем думали мы. За три часа до конца он сидел и говорил очень весело.Он не написал завещания,так как верил, что, сделав это, приблизит конец. Однако смерть уже держала свою руку на его голове. Но,– Дюрок взглянул на дверь,– при Молли я не буду поднимать более разговора об этом: она плохо спит, если поговорить о тех днях.

В это время раздался легкий стук,дверь слегка приоткрылась и женский голос стал выговаривать рассудительным нежным речитативом:

– Настой-чи-во про-ся впус-тить, нель-зя ли вас преду-пре-дить, что э-то я, ду-ша мо-я…

– Кто там? – притворно громко осведомился Дюрок.

– При-шла оч-ко-вая змея, – докончил голос.

Дверь раскрылась, и вбежала молодая женщина, в которой я тотчас узнал Молли. Она была в костюме пепельного цвета и голубой шляпе. При виде меня ее смеющееся лицо внезапно остыло, вытянулось и снова вспыхнуло.

– Конечно, я вас узнала!– сказала она.– С моей памятью, да не узнать подругу моих юных дней?!Сандерсончик, ты воскрес, милый?! Ну, здравствуй, и прости меня, что я сочиняла стихи, когда ты, наверно, ждал моего появления. Что, уже выпиваете? Ну, отлично, я очень рада, и… и… не знаю, что еще вам сказать. Пока что я сяду.

Я заметил, как смотрел на нее Дюрок, и понял, что он ее очень любит; и оттого, как он наблюдал за ее рассеянными, быстрыми движениями, у меня родилось желание быть когда-нибудь в его положении.

С приходом Молли общий разговор перешел,главным образом, на меня, и я опять рассказал о себе, затем осведомился, где Поп и Эстамп. Молли без всякого стеснения говорила мне «ты», как будто я все еще был прежним Санди, да и я, присмотревшись теперь к ней, нашел, что хотя она стала вполне развившейся женщиной, но сохранила в лице и движениях три четверти прежней Молли. Итак, она сказала:

– Попа ты не узнал бы, хотя и «все знаешь»; извини, но я очень люблю дразниться. Поп стал такой важный, такой положительный,что хочется выйти вон! Он ворочает большими делами в чайной фирме. А Эстамп– в Мексике. Он поехал к больной матери; она умерла, а Эстамп влюбился и женился. Больше мы его не увидим.

У меня были желания,которые я не мог выполнить,и беспредельно томился ими,улыбаясь и разговаривая как заведенный. Мне хотелось сказать: «Вскрикнем, увидимся и ужаснемся– потонем в волнении прошедшего пять лет назад дня, вернем это острое напряжение всех чувств! Вы, Молли, для меня – первая светлая черта женской юности, увенчанная смехом и горем; вы, Дюрок,– первая твердая черта мужества и достоинства!Я вас встретил внезапно. Отчего же мы сидим так сдержанно? Отчего наш разговор так стиснут, так отвлечен?» Ибо перебегающие разговоры я ценил мало. Жар, страсть, слезы, клятвы, проклятия и рукопожатия, – вот что требовалось теперь мне!

Всему этому– увы!– я тогда не нашел бы слов, но очень хорошо чувствовал, чего не хватает.Впоследствии я узнал, отчего мы мало вспоминали втроем и не были увлечены прошлым.Но и теперь я заметил, что Дюрок правит разговором, как штурвалом, придерживая более к прохладному северу, чем к пылкому югу.

– Кто знает?!– сказал Дюрок на ее «не увидим».– Вот Сандерс Пруэль сидит здесь и хмелеет мало-помалу. Встречи, да еще неожиданные, происходят чаще, чем об этом принято думать. Все мы возвращаемся на старый след, кроме…

– Кроме умерших,– сказал я глупо и дико.

Иногда держишь в руках хрупкую вещь, рассеянно вертишь ее, как– хлоп!– она треснула. Молли призадумалась, потом шаловливо налила мне рома и стала напевать, сказав:

– Вот это я сейчас вам сыграю.

Вскочив, она ушла в соседнюю комнату, откуда загремел бурный бой клавиш. Дюрок тревожно оглянулся ей вслед.

– Она устала сегодня,– сказал он,– и едва ли вернется.– Действительно, во все возрастающем громе рояля слышалось упорное желание заглушить иной ритм. – Отлично,– продолжал Дюрок, – пусть она играет, а мы посидим на бульваре. Для такого предприятия мне не найти лучшего спутника, чем ты, потому что у тебя живая душа.

Уговорившись, где встретимся, я выждал, пока затихла музыка, и стал уходить.

– Молли! Санди уходит, – сказал Дюрок.

Она тотчас вышла и начала упрашивать меня приходить часто и «не вовремя»:

– Тогда будет видно, что ты друг.

Потом она хлопнула меня по плечу, поцеловала в лоб, сунула мне в карман горсть конфет, разыскала и подала фуражку, а я поднес к губам теплую, эластичную руку Молли и выразил надежду, что она будет находиться в добром здоровье.