— Ах, так? Чудесно. — Франк достал табак. — В та­ком случае закурим старую добрую трубку житейского мудреца. Я, Тири, стал мудрецом. Да, прошлое, добрень­кая бестолковая Корнелия, надежды выдвинуться, раз­богатеть— все это теперь для меня как что-то хорошее, бренькающее, но почти нереальное. Есть два способа быть счастливым: возвышение и падение. Путь к возвы­шению труден и утомителен. Ты должен половину жизни отдать борьбе с конкурентами, лгать, льстить, притво­ряться, комбинировать и терпеть, а когда в награду за это голова твоя начнет седеть и доктора захотят полу­чать от тебя постоянную ренту за то, что ты насквозь болен, вот тогда ты почувствуешь, как тебе досталась высота положения, и деньги, конечно. Да, так ради чего же ты так искалечился? Ради собственного дома, жен­щин и удовольствий. Еще можешь утешаться тем, чго несколько ползущих вверх дураков будут усердно твер­дить твое имя, пока не подползут усесться либо рядом с тобой, либо еще повыше. Тогда они плюнут тебе на голову. Понимаешь, о чем я говорю?

— Я понимаю. Вы — неудачник.

— Неудачник, Тири? Смотри, как ты повернул… Ты ошибся. Мой вывод иной. Да, я неудачник— с вульгар­ной точки зрения,—но дело не в том. Какой же путь легче к наслаждениям и удовольствиям жизни? Ползти вверх или слететь вниз? Знай же, что внизу то же самое, что и вверху: такие же женщины, такое же вино, такие же карты, такие же путешествия. И для этого не нужно никаких дьявольских судорог. Надо только понять, что так называемые стыд, совесть, презрение людей есть про­сто грубые чучела, расставленные на огородах всяческой «высоты» для того, чтобы пугать таких, как я, понявших игру. Ты нюхал совесть? Держал в руках стыд? Ел пре­зрение? Это только слова, Тири, изрекаемые гортанью и языком. Слова же есть только сотрясение воздуха. Есть сладость в падении, друг мой, эту сладость надо испы­тать, чтобы ее понять. Самый глубокий низ и самый вы­сокий верх — концы одной цепи. Бродяга, отвергну­тый,— я сам отверг всех, я путешествую, обладаю жен­щинами, играю в карты и рулетку, курю, пью вино, ем и сплю в четырех стенах. Пусть мои женщины грязны и пьяны, вино — дешевое, игра — на мелочь, путешествия и переезды совершаются под ветром, на палубе или на крыше вагона, — это все то самое, чем владеет миллио­нер, такая же, черт побери, жизнь, и, если даже взгля­нуть на нее с эстетической стороны, — она, право, не лишена оригинального колорита, что и доказывается пристрастием многих художников, писателей к изобра­жению притонов. Какие там чувства, страсти, вожделе­ния! Выдохшееся общество приличных морд даже не представляет, как живы эти чувства, как они полны не­ведомых «высоте» струн! Слушай же, Тири, шагни к нам! Плюнь на своих благотворителей! Ты играешь унизи­тельную роль деревянной палочки, которую стругают от скуки и, когда она надоест, швыряют ее через плечо.

Хмельной голос Франка звучал, как назойливый бред, но сам он, давно не произносивший таких длинных речей, считал взятый им тон достаточно убедительным для дей­ствия на Тиррея, который, по его мнению, не мог бы сам никогда прийти к столь яркому откровению. Притуплеи­ный алкоголем мозг Франка находился во власти при­митивных расчетов.

— Стоит ли продолжать? — пытливо спросил он, видя, что Тиррей молчит. — Осталось мне сделать тебе практическое предложение, дать совет… Хотя… Одним сло­вом, я желаю тебе добра.

— Говорите. Мне все равно.

— Ну, слушай, и пусть эга мысль несколько дней зреет в тебе. Можешь сейчас ничего не решать. У Фут­роза две дочери, обе хорошенькие. Одна совсем девчонка, но другая почти взрослая. Ты — прямо скажу — краси­вый, интересный мальчик. Если бы ты подъехал к этой… к старшей… Понимаешь? Понимаешь, какие перспек­тивы? Если бы ты с ней тайно вступил в связь, она выма­нила бы у отца столько денег, сколько тебе даже не сни­лось… Ты знаешь, как это делается? Хочешь, я тебя научу?

На всякий случай Франк приготовился к тому, что могло последовать за его вопросом. Тиррей встал, про­тянул отцу его шапку и тихо сказал:

— Ступайте вон и никогда не приходите ко мне! Если бы вы не были мой отец, я задушил бы вас без всякого раскаяния. Уходи, старая сволочь!

Франк мутно взглянул на сына и бессильно свесил голову. Его ноги расползлись, рука упала со стола, тело, пытаясь держаться прямо, вздрагивало и поникало.

— Совсем раз-вез-ло, — бормотал он, притворяясь, что силится встать. — Четыре б-бу-тылки… на-то-щах… ф-фу!

— Что с вами?

— С-с-с-пать, — сказал Франк. — Пр-рости… пь-пь-яного.

Поверив, что отец впал в беспомощное состояние, Тиррей задумался и тоскливо вздохнул. Гнать жалкое существо, которое свалилось бы за порогом, он ее мог. Кое-как он подвел отца к кушетке и уложил его, причем Франк грузно повалился, как мертвый, и Тиррею при­шлось поднимать ему ноги. Думая, что отец будет спать, по крайней мере, до вечера, Давенант еще раз отпра­вился искать Галерана и вновь не застал его. Возвратись, он был встречен старухой Губерман, которая сообщила ему, что Франк ушел. Она прибавила:

— Не перемените ли вы комнату? Вам будет у меня неудобно жить вдвоем, а я вам скажу один очень хоро­ший адрес.

— Как хотите, — равнодушно сказал Тиррей. — Я не виноват.

Он вошел к себе и увидел раскрытый шкаф; белый костюм и белье исчезли. Внутри шкафа валялся старый пиджак Тиррея, оставленный Франком сыну только по­тому, что он не смог его захватить. Все остальное было обернуто им вокруг тела, под блузу. Таким образом, при­слуга ничего не заметила.

С этой минуты Тиррей стал внешне спокоен, но его как будто ударили по глазам. Некоторое время он видел плохо, неясно вокруг себя. Он хмурился и моргал, ста­раясь вызвать в себе хоть какое-нибудь резкое чувство, и не мог, и сам он был, как пустой шкаф. Присев, Тир­рей взял со стола нитку, должно быть оставленную Фран­ком. Он стал обматывать ее вокруг пальца и рвать. Так он сидел несколько времени, представляя ряд кабаков, замеченных вчера, где мог теперь настигнуть отца. Даве­нант решился на это с глубоким отвращением и почти без всякой надежды. Заперев комнату, чтобы никто не знал истину его положения, Давенант вышел на поиски вора и, тщательно осмотрев «Хобот», где не было ни Гемаса, ни Франка, отправился к одному углу около порта, где находилось семь питейных заведений. Потол­кавшись из дверей в двери, увидел он, наконец, своего отца в компании Гемаса и трех скуластых бродяг в рва­ных шляпах. За их столом сидели две женщины. Нару­мяненные ярко, до самых висков, эти пьяные фурии заволновались первыми, увидев Тиррея; догадавшись, что мальчик с потрясенным лицом — сын щедрого меце­ната, они сказали что-то Франку, весело разливавшему в этот момент вино. Франк взглянул, мрачно опустил веки, насупился и положил локти на стол.

— А-ха-ха! Вот потеха, — сказал Гемас, с любопыт­ством ожидая скандала.

Все молчали, и Тиррей подошел, осматриваемый с ног до головы, как потешный враг, который скоро уйдет.

— Отец, — произнес Тиррей, — я пришел. Я должен вам сказать несколько слов.

— Уже продано! — заявил Франк. — Напрасно бу­дешь кричать!

— Не буду кричать. Отойдите поговорить со мной.

— Гм… так лучше для тебя. Потолкуем.

Франк встал и, растолкав соседей, опрокинув табу­рет, вышел из-за стола к сыну. Хотя он держался с вы­зывающим видом, гордо подтягивая пояс и играя бро­вями, он не мог скрыть тревоги. Говорил он преувели­ченно твердо, с выкриком, как человек, страдающий манией величия.

Отец с сыном вышли на улицу.

— Как вы могли? — тихо спросил Тиррей.

— А так, дитя мое. Почему эти вещи должны быть твои, а не мои? В самом деле! Ты заработал их? Купил? Нет! Путь, на который я тебя зову дружески, не знает жалости ни к своим вещам, ни к чужим. Так было надо, в высшем смысле, в смысле… падения и страдания!

— Пусть так, — сказал Тиррей, — мне уже мучи­тельно говорить об этом. Но не ходите к Футрозу! Даже не пишите ему! Ради бога!