Не возражая на этот ход, чувствуя даже себя легче, так как сравнялся с Сногденом в подлости, Баркет кив­нул и выдал расписку.

Когда он ушел, Марта долго молчала, задумчиво перебирая лежащие на столе деньги, и грустно произ­несла:

— Скверно мы поступили. Как говорится, подторго­вали душой.

— Деньги нужны, черт возьми!—воскликнул Бар­кет.— Ну, а если бы я не взял их, — что изменится?

— Так-то так…

— Слушай, разумная дочь,— нам не тягаться в во­просах чести с аристократией. А этот гордец Гравелот, по-моему, тянется быть каким-то особенным человеком. Трактирщик вызвал на дуэль Георга Ван-Конета! Хохо­тать можно над такой историей, если подумать.

— Гравелот вступился за меня,—заявила Марта, утирая слезы стыда, —и я никогда не была так оскор­блена, как сегодня.

— Хорошо. Он поступил благородно,— я не спорю… Но дуэли не будет. Тут что-то задумано против Граве­лота, если, едва мы приехали, Сногден пришел просить нас молчать и, собственно говоря, насильно заставил взять эти триста фунтов.

— Я не хотела…— сказала Марта, крепко сжав губы, — хотя что сделано, то сделано. Я никогда не прощу себе.

— Отсчитай-ка сейчас же, Марта, восемьдесят семь фунтов, я оплачу вексель Томсону. Остальные надо пере­вести Платтеру на заказ эмалевых досок. Но это завтра.

— Оставь мне двадцать пять фунтов. Это зачем?

— Затем…— сказала Марта, улыбаясь и застенчиво взглядывая на отца. — Догадайся. Впрочем, я скажу: мне надо шить, готовиться; ведь скоро приедет мой жених.

— Да,— подтвердил Баркет и прибавил уже о дру­гом:— Самый ход дела отомстил за тебя: Ван-Конет трусит, замазывает скандал, боится газет, всего, тратится. Видишь, как он наказан!

Если Сногден не мог рассказать эту сцену Ван-Конету, зато он представил и разработал в естественном диалоге несговорчивость, возмущение Баркета и его до­чери; в конце Сногден показал счет, вычислявший рас­ход денег; самые большие деньги, по его объяснению, пришлось заплатить мнимому Готлибу Вагнеру, темному лицу, согласному на многое ради многого. Затем, как бы припомнив несущественное, но интересное, Сногден ска­зал, что обстоятельства заставили его иметь объяснение с отцом Ван-Конета, чье вмешательство единственно могло погубить Гравелота, согласно тем незначительным уликам, какие подсылались в «Сушу и море» под видом ящиков старых книг.

Не ожидавший такого признания, Ван-Конет с трудом удержался от резкой брани, так как ему предстояло терпкое объяснение с отцом, человеком двужильной нравственности и, тем не менее, выше всего ставящим показное достоинство своего имени.

— Однако, если на то пошло,— в бешенстве закри­чал Ван-Конет, — таким-то путем и я мог бы уладить все не хуже вас!

— Нет, — Сногден резко схватил приятеля за руку, которую тот хотя вырвал немедленно, однако стал слу­шать. — Нет, Георг, нет и нет, — я вам говорю. Лишь я мог представить отцу вашему дело в том его значении, о котором мы говорили, в котором уверены, которое нужно рассудить холодно и тонко. Со мной ваш отец вынужден был говорить сдержанно, так как и он многим обязан мне. Дело касается не только ареста Гравелота, а главное, — как поступить с ним после ареста. Судеб­ное разбирательство немыслимо, и я нашел выход, я дал совет, как прекратить все дело, но уже когда пройдет не меньше месяца и вы с женой будете в Покете. До сих пор еще я нажимаю все пружины, чтобы скорее состоя­лось ваше назначение директором акционерного обще­ства сельскохозяйственных предприятий в Покете. Я ра­ботаю головой и языком, и вы, так страстно стремящийся получить это место, не можете отрицать.

— Я не могу отрицать,— перебил Ван-Конет,— что вы зарвались. Повторяю,— я сам мог уладить дело через отца…

Он умолк, потому что отлично сознавал, как много сделал Сногден, как неизбежно его отец должен был обратиться к тому же Сногдену, чтобы осуществить эту интригу, при всей ее несложности требующую особых знакомств. Ван-Конету предстоял отвратительный раз­говор с отцом.

— Уверены вы, по крайней мере, что эта глупая исто­рия окончена?

— Да, уверен, — ответил Сногден совершенно спо­койно.— А, Вилли, дорогой мой! Что хочешь сказать?

Вбежал мальчик лет семи, в бархатной курточке и темных локонах, милый и нежный, как девочка. Увидев Ван-Конета, он смутился и, нагнувшись, стал поправлять чулок; затем бросил на Сногдена выразительный взгляд и принялся водить пальцем по губам, не решаясь заго­ворить.

Сын губернатора с досадой и размышлением смотрел на мальчика; настроение Ван-Конета было нарушено этой сценой, и он с усмешкой взглянул на лицо Сногде­на, выразившее непривычно мягкое для него движение сердца.

— Вилли, надо говорить, что случилось, или уйти, — сказал Сногден.

— Хорошо!— вдруг заявил мальчик, подбегая к нему. — Скажите, что такое «интри…гланы» — «интри­ганы»? — поправился Вилли.

Бровь Сногдена слегка дрогнула, и он хотел отослать мальчика, с обещанием впоследствии объяснить это сло­во, но ироническое мычание Ван-Конета вызвало в его душе желание остаться самим собой, и у него хватило мужества побороть ложный стыд.

— Как ты узнал это слово? — спросил Сногден, бесясь, что его руки дрожат от смущения.

— Я прочитал в книге, — сказал мальчик, осторожно осматривая Ван-Конета и, видимо, стесняясь его: — Там написано: «Интри…ганы окружили короля Карла и рыцарь Альфреда… И рыцарь Альфред…— быстро заговорил Вилли, в надежде, что с разбегу перескочит сопротивление памяти: — ры… Альфред…» Я не по­мню, — сокрушенно вздохнул он и начал толкать изнутри щеку языком, —А «интри… ганы»— я не понимаю.

— Сногдену задача,— не удержался Ван-Конет, зло присматриваясь к внутренно потерявшемуся приятелю.

Прямой взгляд мальчика помог Сногдену открыть заветный угол своей души. Нисколько не задумываясь, он ответил воспитаннику:

— Интриган, Вилли, — это человек, который ради своей выгоды губит других людей. А подробнее я тебе объясню потом. Ты понял?

— О да! — сказал Вилли. — Теперь я пойду снова читать.

Он хмуро взглянул на сапоги Ван-Конета, медленно направился к двери и вдруг убежал.

— Однако…— заметил Ван-Конет, потешаясь смущением Сногдена, лицо которого, утратив острую собран­ность, прыгало каждым мускулом. — Однако у вас есть мужество… или нахальство? Вы так всегда объясняете мальчику?

— Всегда, — нервно рассмеявшись, неохотно сказал Сногден.

— А зачем?

— Так. Это мое дело, — ответил тот, уже овладевая собой и сжимая двумя пальцами нижнюю губу.

— Магдалина… — процедил Ван-Конет.

— Поэтому, — начал Сногден, овладевая прежним тоном, уже начавшим звучать в быстрых, внушительных словах его, — ваш отец подготовлен. Этим все будет кон­чено.

Ван-Конет встал и, презрительно напевая, удалился из квартиры.

Он не любил толчков чувств, издавна отброшенных им, как цветы  носком сапога, между тем Гравелот, Консуэло и Сногден задели его, каждый по-своему. Он мог отдохнуть на объяснении со своим отцом. В этом он был уверен.

— Адский день! — сказал молодой Ван-Конет, уныло наблюдая отца. — Вы уже всё знаете?

— Меньше всего я знаю вас,— ответил старик Ван-Конет.— Но бесполезно говорить с вами, так как вы способны наделать еще худших дел накануне свадьбы.

— Нет гарантий от нападения сумасшедшего.

— Не то, милый. Вы вели себя, как пройдоха.

— Счастье ваше, что вы мой отец…— начал Ван-Конет, бледнея и делая движение, чтобы встать.

— Счастье? — иронически перебил губернатор. — Ду­майте о своих словах.

— Отлично. Ругайтесь. Я буду сидеть и слушать.

— Я признаю трудность положения,— сказал отец с плохо скрываемым раздражением, — и, черт возьми, приходится иногда стерпеть даже пощечину, если она стоит того. Однако не надо было подсылать ко мне этого Сногдена. Вы должны были немедленно прийти ко мне, — я в некотором роде значу не меньше Сногдена.

— Кто подсылал Сногдена! — вскричал Георг. — Он явился к вам, ничего мне не говоря. Я только недавно узнал это!