Мы расцеловали их (осторожно, чтоб не измять платья) и устрои­лись на тахте. Потом папка попросил маму поиграть — ведь гости еще не пришли — и она села за фортепьяно. Было так хорошо! Мама играла Шопена, Бетховена, Брамса, а мы наслаждались ее игрой. Иногда ка­кая-нибудь свеча начинала потрескивать, и по стенам бежали тени.

Полдевятого пришли гости (двое папиных друзей с женами), и у них, как выразился Сережка, челюсти отпали. Все расселись в крес­ла, и мама еще немного поиграла, чтобы гости смогли настроиться на волну нашего вечера. Потом папа предложил руку маме, Сережка мне. Что оставалось делать гостям? Они тоже предложили руку своим дамам, и наша процессия величественно прошествовала к столу. Что касается нашей семейки — все мы сохраняли глубочайшую серьезность.

В своей комнате Сережа включил запись органного концерта; папка начал подавать на стол, мама развлекала гостей, а я исподтишка наблюдала за ними. Вид у них был несколько подавленный, хотя они и пыта­лись скрыть это. В глазах же сверкало неподдельное любопытство, что весьма льстило моему самолюбию.

Папка оказался на высоте: я едва язык не проглотила. Потом мама немного пела, папка рассказывал смешные истории, и всем было весело. А сейчас мне почему-то сделалось грустно. Кончился такой чудесный неповторимый вечер. Цветы и свечи на столе, мама в длинном открытом платье со старинным медальоном на шее. Все это мелькнуло прекрасным видением — и погасло. Это было, но уже никогда не вернется. Нет, воз­можно, когда-нибудь потом будет еще лучше. Но будет уже по-другому.

А сегодня мне хочется чего-то необычного, совсем особенного. И спать вовсе не хочется! Вот так бы сидеть до утра и мечтать, мечтать...

18 марта. ¹

Получила трояк по стереометрии. Тоска. Вызвали решать задачу, а я — ни в зуб ногой! Весь класс подсказывал, так что общими усилия­ми решили. Зато все оставшиеся уроки меня мучили угрызения совести.

Нет, явно пора браться за ум. Вот Иринка целыми днями занимает­ся, потому что хочет поступить в институт, и Славик тоже. Мы же со Светкой целыми днями шатаемся по улице, а у нее положение еще по­чище моего.

Только что звонил Славик, договорились учить уроки вместе. Ка­жется, он решил взяться за меня как следует. Придет минут через пят­надцать. А за окном — весна... Разве в такую погоду можно сидеть до­ма? Конечно, нет! Позанимаемся часок, а там я утащу его на улицу.

I апреля.

Ну и денек! Думала, до вечера не дотяну и свихнусь раньше.

Утром разбудил папка и сказал, что передали сообщение ТАСС. Я, конечно, уши развесила. А папка на полном серьезе и с мельчайшими подробностями сообщил, что наши запустили космический корабль к Марсу с тремя мартышками на борту. Я поверила. Даже в голову не пришло, что сегодня первое апреля. Правда, в школе это выяснилось сразу, едва я начала рассказывать о космическом корабле с мартышка­ми. Ну, папка, погоди!

Девчонки придумали и осуществили отличную хохмочку. Всем маль­чишкам написали объяснения в любви и назначили свидание в парке в 7 часов. Кому у фонтана, кому у старинной беседки, кому на ажурном мостике. На каждое место должны были прийти 4 — 5 человек. На пере­менке перед последним уроком дежурные — Оля с Галей — выгнали всех из класса, якобы проветрить, и засунули письма в портфели. Я писа­ла Славке, Игорю, двум Володям и Толе.

Ой, а на литературе был смех! Две недели назад задавали сочине­ние на свободную тему. Мы решили сговориться и всем классом написа­ли сочинение «Опера Глинки «Иван Сусанин», или «Жизнь за царя». Ее предложила Нина Симакова. Нам эта тема показалась подходящей, приняли и написали. Сегодня сдавали сочинение. Нина Ивановна со­брала тетради, просмотрела заголовки сочинений, сказала: «Я сей­час», — и вышла из класса. Нам сделалось не по себе, хотя чувство юмора у Нины нормальное. Но кто его знает? Коля пошел выяснять, что к чему. Вернулся — рот до ушей — и доложил: «Она в учительской со смеху помирает». Ну, мы тоже от смеха чуть не скончались.

Кроме этого, меня пытались отправить один раз к директору и два раза к завучу, но номер не прошел! Потом сидела дома и готовила уро­ки. Как назло, задали сверх всякой меры. И самое противное — завтра должны спросить по трем предметам сразу: физике (брр!), химии (не­ смертельно) и английскому (вполне приемлемо).

Так вот, пришла я домой, поела, повалялась и помечтала на тахте, затем села за уроки.

6 апреля.

У Гали Семеновой есть кошка Джульетта (в просторечии Жулька). Она настоящая красавица, огромная, дымчато-серая, с белой пушистой манишкой. Месяц назад у нее родились четыре котенка. А сегодня после уроков мы со Светкой ходили к Гале домой.

У нас никогда не было животных, потому что мы часто переезжали с места на место. И я никогда особенно не задумывалась над этим, но сегодня, увидев четыре пушистых прыгающих комочка, поняла, что пропала.

Света взяла себе белую кошечку с темно-серыми пятнами, и у Гали остались два котика и одна кошечка. Мы завернули котенка в платок и посадили в портфель, но он испугался и заплакал. Тогда Света выта­щила его и взяла себе под плащ. Так мы и шли: счастливая Света и я, терзаемая завистью.

Домой явилась сама не своя. У Гали мне понравился один котик. Он, наверно, самый крупный и, по-моему, самый красивый: весь серый, пушистый, с белой манишкой и белыми чулочками на всех четырех лап­ках. Я не спускала его с рук, гладила, играла, а он, негодник, все время царапался. Не знаю, как я выдержу до прихода мамы? А вдруг Тимку, так я окрестила котенка, кто-нибудь возьмет?

11 часов вечера.

Ура! Ура! Ура!

Тимофей, Тимка, Тимошка — мой!

27 апреля.

Уже совсем стемнело. Скоро ложиться спать, а мне так страшно! Неделю назад у Севы Семенова умер отец — инфаркт. Он всегда был больной, а тут еще какие-то служебные неприятности. Прямо на работе ему сделалось плохо, пока то да се — он уже умер. Сева в школе не по­является.

Мальчишки ходят к нему домой каждый день.

Вчера я читала допоздна, потом погасила бра, но уснуть не могла. Лежала и думала обо всем на свете. О жизни, о смерти, о любви. До это­го я никогда не задумывалась о смерти. А тут вдруг внезапно поняла, что когда-нибудь умру. Исчезну без следа, словно бы и не было никогда на свете такой девчонки. Пусть немного взбалмошной, но все-таки сим­патичной и доброй. И до того мне сделалось себя жалко, что я заревела. Лежу, уткнувшись в подушку, и реву. Потом это прошло, и я стала ду­мать дальше. Мне пришло в голову, что папа с мамой тоже скоро умрут, и я останусь на белом свете одна-одинешенька. Сережка — что, его и до­ма-то почти не бывает. Через два года он окончит институт и уедет ку­да-нибудь. А я? Кому я нужна, кроме мамы с папой?

В голову полезли воспоминания о том, как мы ходили на похороны Севиного отца. Все девчонки плакали. Мать Севы была в черном с голо­вы до ног. Высокая, худая, а лицо белое, как мел. Ее поддерживали под руки две женщины, а то она упала бы. И Сева все время был рядом, заботился о ней. А у самого губы были синие и тряслись. И так отчетли­во все это всплыло в памяти, так реально, с такими подробностями, что мне стало страшно, и я включила бра. Но уснуть все равно не могла. Тогда я взяла к себе под одеяло Тимофея. Он прижался ко мне и громко замурлыкал. Я как-то сразу успокоилась и заснула. Утром, когда папка будил меня, бра горело. Все же я боялась спать без света, но ничего не стала объяснять. Папка отругал меня за то, что я читаю всю ночь напролет, а потом меня не добудишься. Что я могла ему сказать? Что я боялась смерти? Но это звучит как-то глупо. Сегодня вот боюсь ло­житься, вдруг повторится то же самое? Лучше сразу возьму с собой Тимку.

25 мая.

Жарища стоит страшная. Каждый день после уроков вся наша котляга собирается на пляже. От нашего дома до реки — полчаса ходьбы. Пока доберешься до воды, совсем изжаришься.

На пляже красота! Купаемся и загораем до одури. Славка с Борь­кой бегают за мороженым и газировкой — и, вообще, хорошо. Но когда подумаю, что через 5 дней экзамены, — делается дурно. Представления не имею, как буду их сдавать? Мне кажется, что в моей несчастной го­лове такой же вакуум, какой был 1-го сентября десять лет назад.

Как боюсь экзаменов я, наверное, не боится никто во всей школе. И зачем вообще они нужны?

Экзамены на аттестат зрелости, через месяц экзамены в вуз. Да я просто умираю от страха при одной мысли обо всех этих экзаме­нах, экзаменах, экзаменах... Вот если бы ничего этого не было! Кончил школу — и поступай куда хочешь. Я бы тогда непременно стала врачом. Днем и ночью, в жару и в холод людям может понадобиться твоя по­мощь. И ты идешь, ты не имеешь права отказаться, потому что ты — врач. Разве это не благородно?

Нет, будь у нас в городке мединститут, я поступала бы только в не­го. А ехать куда-то с моими знаниями — просто смешно.

До чего же я боюсь экзаменов!..

24 июня.

Вот и все. Экзамены позади. И оказались они вовсе не такими страшными, как я воображала. Перед первым (сочинение по литерату­ре) меня трясло так, что даже зубы стучали. Я бы ни за что не вошла в класс, если бы меня буквально не впихнули. Но когда все расселись по местам, зачитали темы — я как-то сразу успокоилась. Решила писать на свободную. Думала-думала, но как назло в голове было пусто. С та­ким трудом я не писала еще ни одного сочинения. Ну не идет ничего в голову — и только. В общем, получился «милый» пересказ одного худо­жественного произведения, как выразилась Нина Ивановна, наш лите­ратор. Утешилась тем, что получила по русскому четверку и пять по ли­тературе. Да и остальные экзамены сдала лучше, чем предполагала. Наверно, с перепуга! Алгебра — 3, геометрия — 4, английский — 5, исто­рия и обществоведение — 4/5, физика — 3, химия — 4. О ля, ля! О ля, ля! Я живу!

Кстати, 26-го выпускной бал, и сегодня мы с мамой идем на послед­нюю примерку моего платья. Его фасон я срисовала из французского журнала, который нам давали всего на один вечер.