– Вот она, дверь в семнадцатый век!

– Детинские власти не просили у вас выкопировку с этой карты?

– Не просили и не попросят. Последние два года они живут в страхе перед восстанием посадов, а я рассказал им, что делается сейчас на Руси. Они пугают посадских московским царем, но при царе, с его чиновниками, они поладили бы – деньги все сделают, А ваши комиссары причешут их на прямой пробор, раскулачат, как у вас говорят. Не пойдут они в мир.

– Есаул. Цыденбаев взял вас в компаньоны?

– Взял, но сначала он работал один. Когда карта была готова, есаул прикончил японца. Крепких нервов был человек! Уважаю таких. Таскал отсюда платину, а сюда приносил дешевку, купленную в ваших же кооперативах. Удобно и просто. И я теперь так делаю. Не через границу же тащить ситец или пряники! Вы эту убогую роскошь видели. У здешних дикарей можно на пустую бутылку выменять килограмм платины. Берег Слоновой Кости, честное слово! – расхохотался братчик.

– Кончайте о Цыденбаеве.

– Извольте. Мерзавец есаул, не тем будь помянут покойник, работал один, втихую, никого не беря в долю. Но начались у него трудности. Посадские отказались копать платину, белое железо, как ее здесь называют. Ведь они-то не получали в обмен даже пустых бутылок. Понял есаул, что одному ему не поднять это дело, и поделился со мной платиновой тайной. Я тогда только что вернулся с Халхин-Гола и согласился работать с ним на паях. Первым делом отобрал у него карту, а потом подумал: на кой черт мне каждый целковый ломать пополам, когда я могу получать платину монопольно?

– И вывели есаула из игры?

– Конечно. Шепнул о нем пару слов джапам. Признаться, наврал. А они в таких случаях разбираться не любят. Сам майор Иосси выстрелил есаулу в ухо, как сапной лошади. И начал я царствовать здесь самодержавно! Царь ново-китежский и всех шести посадов властитель! Звучит? – Братчик оскалился в зубастой, опасной улыбке. – Но к черту высокие титулы! Меня интересует одно…

– Платина?

– Совершенно верно. О платина! Это сказочно! Фантастический фарт! Но сначала надо было навести порядок в Ново-Китеже. Я посоветовал старице и посаднику сформировать настоящее стрелецкое войско. Таскал им на кафтаны бильярдное сукно. Но пока суд да дело, а на платиновом прииске была тишина и безлюдье. Тогда я приказал ввести монополию на соль. Не хочешь работать, живи не солоно хлебавши. А они решили поднять восстание. Форменная революция! Любопытная вещь: организацией этого восстания руководил какой-то ваш, советский, чудом перебравшийся через Прорву. Какой-то Василий, по местному прозвищу – Мирской.

– Как вы уничтожили штаб восстания и перебили в посадах стариков, женщин и детей, мы уже знаем.

– Великолепная операция! Поистине Варфоломеевская ночь! – щелкнул языком Памфил.

– А если новое восстание посадов, на этот раз удачное, если вы опоздаете с новой Варфоломеевской ночью?

– Не выйдет! У посадских нет даже кремневых ружей и пистолетов, а у стрельцов есть. Даже пушка есть. Куда им!

– А у восставших будут луки охотников. Страшная пробивная сила! Метровая стрела пробивает человека насквозь! Выстрелы бесшумные. Не узнаешь, откуда в тебя стреляют. А на рогатину охотники медведя сажают, людей же двоих сразу подденут.

– Против допотопных луков и рогатин я пошлю мои скорострельные винтовки и автоматы! Я в полдня обучу хоть полсотни стрельцов обращению с ними. Оружие у меня здесь, под рукой.

«Под рукой – это, значит, в Детинце. Если бы знал об этом капитан, он торопился бы с восстанием, – безнадежно думал летчик. – Как сообщить ему об этом?»

А Памфил по-своему объяснил волнение летчика.

– Как видите, здесь я непобедим! – торжествующе сказал он. – Я уже показал в тайге старице, посаднику и верховникам действие нашего скорострельного оружия. Сначала они от моей стрельбы на карачках поползли, потом обрадовались: «Твоя дружба для нас спасение. Против твоих самопалов-скорострелов, драконов огненных, никому не выстоять. Если посадские опять взбунтуют, ты им укорот дашь!» Теперь они у меня вот где! – стиснул братчик кулак.

– В избиении посадских участвовали, конечно, и ваши братчики?

– Конечно, не участвовали. Сюда приходят со мной чахары и только один русский, тоже офицер нашего полка. Волки! Привыкли к большой крови. Ввести их в город нельзя – соблазнов много. Они здесь такую резню устроят!

– Если их ввести в город вы не решаетесь, то где же вы их прячете, когда они приходят сюда?

Братчик посмотрел на Виктора в упор, холодно и враждебно:

– Не пойму, летчик вы или разведчик? Этого я вам, конечно, не скажу. В городе их нет, но они близко, а вызвать их в случае надобности я могу очень быстро. Если и далеко будут, придут на мой вызов, – указал братчик на рацию.

«Снова тайны. Непонятно все это», – тоскливо подумал летчик и спросил:

– А как вы пробираетесь сюда? Ведь от Прорвы до города приходится идти тайгой несколько дней. Должны же вы встречать охотников или мужиков таежных деревень. А вас никто никогда не видел, во всяком случае, новокитежане говорят, что мирских они в тайге никогда не встречали.

Братчик улыбался, пряча в улыбке ненависть. •

– За один этот вопрос я должен вас расстрелять! Но я вас не боюсь. Вы либо будете работать со мной, либо я вас закопаю в тайге. Поэтому отвечу. Встречали мы не раз и не одного человека, но все они убегали без оглядки. Мы под лешего рядимся, а портрет его мы точно знаем. Бровей и ресниц у лешего нет, он их водяному в карты проиграл. Мы их замазываем. Идем без шапок, волосы налево зачесаны, кафтан у лешего направо застегивается, бьет он в ладоши, свищет, аукает, хохочет, поет без слов. Как засвищем да захохочем по-лешачьему, все встречные бегут от нас да крестятся.

– Теперь самый невинный вопрос. Какого вы мнения о детинской верхушке?

– Густомысл – тумак тумаком, олух царя небесного. Глуп, как стог сена, только рукав не сосет. Его лишь жирные щи да кулебяка интересуют. В бинокль на людей взирает, будильником страх наводит – и доволен! А старица, папесса ново-китежская, молодец баба! Целый день молитвы шепчет, но не задумается ахнуть вас, спящего, топором, если вы ей не по нраву пришлись. Во мне души не чает. Я совратил ее в мирские прелести. Винцо сладкое мирское полюбила! Таскаю для нее ликеры, карты подарил, научил в подкидного дурака играть. Теперь перед обедней или всенощной дуется в карты со своими черницами, а если они выиграют, лупит их клюкой. Есть еще так называемая Верховная дума, верховники. Их немного, и все они от безделья и обжорства облик человеческий потеряли. Двуногие скоты!..

Памфил посмеялся беззвучно…

– Вот вам все тайны мадридского двора. Единственный стоящий человек здесь – это Остафнй Сабур. Из таких лихие гангстеры получаются. Его я забрал бы отсюда с собой. Убедились теперь, что моя власть здесь безгранична? Все мое, вся платина моя! А прииск богатейший! – Памфнл заблестел глазами. – Сейчас шурфы дошли до плотика. Старатели называют так подошву россыпей, где скапливаются самые тяжелые самородки. Уйма самородков!

В глазах братчика был припадочный блеск. Косаговский чувствовал, как все, до последнего нервика, было натянуто в нем.

– Здесь в руки такие богатства плывут! С ума можно сойти! – выкрикнул братчяк и задохнулся этим криком.

– Японцы, конечно, о Ново-Китеже не знают? – поглядел на него летчик.

– Конечно, не знают. – Братчик сразу притих и помрачнел.

– Заставят делиться платиной?

– Делиться не заставят. Они не из таких! Видели бы вы майора Иосси. Низенький, с оттопыренными ушами, с длинными руками, на обезьяну, гад, похож. – Братчик замычал от ненависти. – Делиться не заставит, а обнесет чарочкой! Отнимет все до порошинки и пулю влепит!

– В ухо? Как сапной лошади?

– Он, косоглазый дьявол, уже начинает подозревать что-то. Я не живу, я танцую на канате! Но скоро я начну жить по-настоящему. Граф Монте-Кристо!