– Они в оружейной избе, – сказал Истома. – Стрелецкое оружие всякое на подводы грузят. В посады повезут. А скоропалительное оружие, сколь ни искали, не нашли.

– И эту тайну Памфил-Бык унес! Пришли ко мне немедленно есаулов, Истома. – И, когда юноша подался вперед, выражая стремительную готовность, капитан остановил его: – Погоди, не беги! Прежде всего найди Сережу. Плохо мы за мальчиком следим, – посмотрел он на летчика. – Ему вообще здесь не место, а он тут, я уверен! Беги, беги, Истома!

Истома убежал.

Капитан сел на ступени крыльца и, подтягивая голенища брезентовых сапог, сказал задумчиво:

– Странно… Мне все время кажется… вот-вот появятся памфиловские чахары и… Где мои есаулы, язви их! – снова рассердился Ратных. – Загуляло мое воинство. Видите, что делается?

Веселье в Детинце шло во всю ивановскую. Из посадничьего погреба выкатили бочки с пенником, медами и брагой. Топорами выбили днища, пили горстями, шапками, ковшами. Быстро пьянели. Посадский, зеленый, изголодавшийся, пустился в пляс.

– Отгуляем, отпируем за всю нашу работу! За весь Ободранный Ложок отпляшем! – кричал он, пьяно топчась на месте.

На пару ему плясать выскочил Псой Вышата. Положив одну руку на затылок, другую уперев в бок, он мелко засеменил ногами, припевая:

Эх, Настасья, эх, Настасья, Отворяй-ка ворота!..

– Отворили уж! – кричали ему весело и грозно. – Так отворили, что и ворота вышибли!

Коли пляшет Псой, будет плясать и Сысой. Он тоже заломил руку, тоже подбоченился, заголосил часто-весело:

Зови Сидора, Макара, Власа, Сеньку да Захара, Трех Матрен, Луку с Петром…

Песня оборвалась недопетая. Сысой положил руку на грудь, удивленно посмотрел на людей и медленно начал падать. Лег на землю тихий, робкий, словно улегся спать, и растекалась около него лужа крови. В шуме, гаме, в песнях никто не услышал выстрела. И только в наступившей оторопелой тишине грозно прозвучала длинная очередь.

– Автоматы! Японские! – вскрикнул капитан. – Это братчики!

Нежно запели пули, будто рядом, около уха или над головой, рвались туго натянутые тонкие струны. Братчики выбежали из широко распахнутых дверей собора и пошли цепью, бросая в воздух короткие, рваные автоматные очереди. Их было четверо, три скуластых чахара в засаленных далембовых халатах, запахивающихся направо и расшитых по груди желтыми и красными узорами, как одеваются наши забайкальцы или буряты. Четвертый был русский, с тонким, но опухшим лицом интеллигентного пьяницы.

«Вот он, князь Тулубахов!» – подумал Косаговский.

А капитан сказал раздумчиво:

– К началу боя Памфил опоздал братчиков привести. Но откуда он их вызвал?

– Как они в Детинец прошли? – крикнул с отчаянием летчик. – Ведь кругом были дозоры Алексы. И почему они в соборе прятались?

– Глядите! Вот он сам, Памфил-Бык! – заволновался, закипел мичман. – Знать бы раньше, что он за птица!

Памфил вышел не спеша из собора. Одет он был в помятый серый пиджак и черные суконные брюки, заправленные в кирзовые сапоги. На голове его пузырилась некрасивая, дешевая кепка.

Чахары дали из автоматов несколько очередей широкими веерами по толпе посадских, и лавина кричащих людей помчалась к воротам, оставляя на земле оброненные шапки, брошенное оружие, неподвижных убитых и корчившихся раненых.

– Спасены души, стойте! Не бегите! – раздался отчаянный одинокий крик. – Слабость пресеки, робость рассей! Силу друг в друге поддерживай!

Это кричал Алекса Кудреванко, высоко, призывающе вскинув руки.

– Их горсть, их всего пятеро! Сомнем! Растопчем!

Князь Тулубахов, услышав этот крик не потерявшего голову человека, провел по поясу Алексы автоматной очередью, и перерезанный ею солевар сначала склонил кудрявую голову, потом рухнул на землю во. весь рост.

– Алекса, милый!.. Как же это? – закричал жалеюще Птуха.

– За все ответят! – сжал кулаки капитан и скомандовал: – За угол перебежкой, пока они нас не увидели!

Перебежкой по одному, пригнувшись, они перебрались за угол посадничьих хором и нашли тут Сережу, Истому, Митьшу Кудреванко и, конечно, Женьку. Капитан с тревогой посмотрел на Митьшу, но мальчуган был счастливо возбужден и с любопытством таращил неулыбчивые свои глаза. Значит, он не видел смерти отца. А Виктор набросился раздраженно на брата:

– Сорванец, беспризорник! Я тебе уши оборву! Где тебя носило? Здесь милиции нет, чтобы тебя искать!

– Чего ты, правда? – обиделся Сережа. – Вечно он за меня переживает и сразу ругаться. Мы с Митьшей соль раздавали. Ух, здорово получилось! А можно выглянуть, посмотреть, как из автоматов стреляют?

Брат молча погрозил ему кулаком, сделав свирепое лицо.

– Подумаешь! – протянул пренебрежительно Сережа. – Ой! Пуля! – не успев испугаться, удивленно вскрикнул он.

Над головами их, в бревна стены, ударили пули.

– Заметили нас. Сюда идут! – встревоженно сказал Косаговский.

Снова простучала автоматная очередь. Струя пуль опустилась ниже. Виктор вскрикнул и пригнулся. Пуля сорвала кожу у него на шее. Широкая царапина, уходя в волосы, залилась кровью.

– Давайте перевяжу, – потянулся к нему Птуха.

– Некогда! – Летчик стряхнул набежавшую на скулу кровь и, морщась, зажал ладонью шею. – Прятаться надо! Ребят, Сережу и Митьшу, надо спасать.

– А где же мы спрячемся? – беспокойно огляделся капитан. – В хоромах посадника, в домах верховников, в стрелецкой слободе? Всюду врагов полно.

– В соборе укроемся, – сказал торопливо Истома. – Они оттуда, а мы туда! И запремся.

– Скорее! – крикнул Ратных. – Сейчас начнут нас с двух сторон обстреливать.

Схватив за руки Сережу и Митьшу, Косаговский побежал к собору и скрылся в дверях. За ними вбежали Истома, Птуха и капитан, захлопнули дверь и закрыли ее изнутри толстым засовом.

Все затаили дыхание, прислушиваясь. За дверью было тихо, замолчали и автоматы на дворе. Затем кто-то взвизгнул за дверью и жалобно заскулил.

– Женька! Женьку забыли! – закричал отчаянно Сережа. – Товарищ капитан, откройте дверь! •

Мичман нерешительно поднял руку к засову. Капитан посмотрел на Сережу и чуть улыбнулся:

– Откройте! Иначе он во двор выскочит, обман-пинчера спасать.

Птуха отодвинул засов и немного приоткрыл дверь. В собор влетел Женька и радостно, благодарно заюлил, размахивая хвостом.

Истома принес из алтаря кусок холстины и перевязал им шею Виктора.

– А воды в соборе нет. Нечем обмыть твое лицо, – сказал он. – Смотреть на тебя страшно.

Летчик потрогал щетину на лице, слипшуюся от крови, посмотрел на притихших Сережу и Митьшу и сказал с усталой безнадежностью:

– Странно. Мы здесь как в мышеловке, а Памфил не торопится вытащить нас отсюда на расправу.

– Пока у него есть хоть капля надежды улететь на вашем самолете, он нас не тронет! – крикнул капитан из глубины собора. Он что-то там осматривал. И, возвратись к остальным, сказал, пожимая плечами: – Непонятно! Нет никаких следов, что братчики прятались здесь, в соборе, ожидая, когда их введут в бой. Собор только промежуток на их пути.

– Откуда же они пришли на этот промежуточный пункт? – спросил Косаговский.

– Это-то и непонятно. Через дозоры, а потом и через стан восставших они пройти не могли. По воздуху перелетели? Чепуха! Значит, только под землей! Будем искать!

– У меня догадка есть, – сказал нерешительно Истома. – Надо в подполье собора поглядеть, где могилы честных стариц.

– Идея! Спасибо, Истома! – оживился капитан. – Пошли, товарищи, в соборное подполье.

Они все, даже Сережа и Митьша, перешли в погребальный придел, где по-прежнему горела одинокая багрово-красная лампада. Остановились в ногах гробницы старицы Анны, перед небольшой железной дверью. На ней висел огромный, пузатый, как арбуз, замок. Капитан потрогал, подергал его и сказал:

– Ломать придется. А чем?

– Момент! – успокоил его мичман. – Я тут приметил добрую штуковину.