Ночь прошла быстро. В раздумьях Фридрих даже не заметил, как за окном стало светлеть. Он не слышал, как пропел дворцовый петух, как вслед ему, повторяя голосистый крик на разные тона, подхватили приветствие новому дню остальные птицы с окраин Палермо. Они предупреждали звонарей, что скоро придётся ударить в колокола и призвать добрых католиков к заутрене. Король продолжал что-то тихо бормотать себе под нос, не видя, как первый утренний тёплый ветер, проникающий в комнату через окно, уже колышет пламя свечей.

«К чему эти всенощные бдения в монастырях с бормотанием псалмов, придуманных сытыми бездельниками в сутанах якобы в качестве средства, отвращающего умы от пустого суесловия и сомнений? К чему бесконечные чтения Священного писания, когда от бездумных повторений ты уже не вникаешь в смысл, заложенный в божественные строки?»

- Разве нужно это Господу нашему? – Фридрих слабо шевельнул рукой, словно хотел погрозить кому-то пальцем и передумал.

«Я скорей пойму практику мистических медитаций для ищущих истину. Пойму погружение в собственные размышления с ожиданием божественного озарения, смирюсь со временем, потраченным на создание логических цепочек умозаключений, выводящих душу за грань обыденного. Оправдаю бесконечное, но приносящее результат копание в книгах, чтобы открыть новое, доселе неизвестное науке - чем тупо повторять уже ничего не значащие для священников тексты Евангелий. Кто, как не приобщённые в монастырях к таинствам откровений, отрешённые от мирской суеты, свободные от забот о хлебе насущном, кто, как не они, должны переступить линию, отделяющую известное от сокрытого, низкое от высокого, познаваемое от ещё непознанного, спрятанного в сокровищницах Господа нашего? Только Он в своей милости и любви может дать человеку самое главное – радость от находок и творчества, усталость от умственной работы в просеивании зёрен от плевел, ибо размышление – это и есть поиск хлеба насущного для души и разума человека в поте лица своего и в страхе не успеть».

Фридрих тяжело вздохнул и потянулся вверх руками, меняя положение тела.

«Вот и я, король Сицилии, Иерусалима, Император Священной Римской империи, имея всё – власть, золото, реликвии тамплиеров - не успел. Несмотря на всю эту мудрость», - он обвёл глазами полки, переполненные старыми свитками, рукописными манускриптами, восковыми табличками и стопками бумаг, и по сей день доставляемых ему из Аравии, Египта, из Иудеи и Византии.

Ему всегда не хватало времени научиться управлять этим потоком мудрости, текущем вот здесь и сейчас, между ладоней.

Фридрих сложил руки ковшом и на манер мусульман воздел их к лицу, провёл кончиками пальцев по лбу, глазам и крутому волевому подбородку.

Он не успел объединить под своей властью всю Италию, он не успел реформировать закостеневшую в предрассудках, злой агрессивности и пышной лени церковь. Он не успел на месте монастырей создать цепочку университетов для благодатного улова пилигримов, желающих попасть в сети истин. Если бы не преданные ему antiquitatis[111], призванные им для распространения наук в бенедиктинских монастырях южной Италии, если бы не аббатства Клерво, Клюни - кто знает, сохранились бы списки трудов Гомера, Платона, Сократа, Аристотеля, Сенеки, Плутарха? Остались ли бы целы упоминаемые мимоходом у других соискателей слова осколки мозаики из мудрости Парменида, Гераклита Эфесского, Марка Аврелия? Или были бы сожжены, как сожжены инквизицией - этим новым изобретением Святого престола - тексты проповедей альбигойцев?

Дорогого стоят вот эти слова – «…природа любит прятаться» или «…тайная гармония лучше явной».

А вот ещё – «…всё в жизни возникает из противоположностей и познается через них… болезнь делает приятным и благим здоровье, голод — сытость, усталость — отдых... логос в целом есть единство противоположностей, системообразующая связь…».[112]

- Каков Гераклит! Ай, да умница! – Фридрих довольно улыбнулся.

В других монастырях, особенно в Испании и Германии, он часто видел, как ценные старые пергаменты подвергались варварской чистке. Следы древних текстов выскабливались. Освобождённые от краски листы заново натирались мелом и использовались для дурацких рисунков мук адовых и написания псалмов, которые рождались тут же в украшенных кардинальскими и епископскими шапками головах доморощенных сочинителей, бравших за основу проповеди и бред юродствующих невежд.

Правда, и среди знати появляются люди, которым надоели публичные нудные, пустые завывания святых отцов, пугающих возможных грешников дьявольскими кознями и неотвратимостью наказания. Они, как и он, Фридрих, сыты по горло многочисленным пантеоном провинциальных святых, вписываемых пачками в анналы Ватикана с призывами следовать примеру благочестивости и отрешению от всего мирского. Спасают, хранят некоторые монархи древние фолианты и рукописи, варварски уничтожаемые в скрипториях невежественными монахами. Составляют библиотеки для потомков и для всех, нуждающихся в глотке из чистых источников.

«А вот мне не удалось оставить после себя достойного потомка и продолжателя его дел».

- Кому отдать реликвии, кому указать путь? Где тот достойный из достойных, который понесёт дальше трепетную свечу по узкой, полной терний тропе, ведущей к идеальному устройству мира? Нельзя дать пламени погаснуть…

Король, почувствовав слабое дуновение ветра из открытого окна, наконец-то заметил рассвет и прекратил разговор со своим отражением в серебряном зеркале.

«Я что-то упустил. Тамплиеры обманули меня в чём-то самом главном», - думал король, наблюдая, как первые лучи Солнца осветили комнату и сделали ненужным огонь свечи.

«Не бывает реликвий без клубка и нитей, держась за которые находишь выход из тупика. Быть может, средства, те, что я использовал всю свою жизнь, были недостойны задач, которые я ставил перед собой? А, может быть, denarius sequestrum [113], которые я платил судьбе за посвящение в тайну тамплиеров, были слишком малы? Впрочем, несколько отлучений от церкви за пятнадцать лет и проклятия Святого престола - достаточная цена за приобщение к тайнам».

Внезапно в его уставшую голову пришла идея, которая ему понравилась. Он давно мучился мыслью, как поступить с реликвией храмовников. Возвратить Ордену или оставить в каком-нибудь тайнике до лучших времён? До дней, когда сойдутся в одной точке предсказания пророков и мыслителей древности. Когда вновь открытые средства и методы будут достойны заявленных целей. Явится Мессия, разум и чувства которого смогут проникнуть в суть вещей. Только для него будут открыты коды и тайны писаний, проявятся зашифрованные послания в свитках мёртвых и живых.

Он взял лист дорогого прочного тонкого пергамента, ножом очистил гусиное перо, обмакнул его в плошку с краской, получаемой арабами из плодов индигоферы[114], и стал писать…

Поток жизни – бурная река. Покинув утробу матери и войдя по воле Господа в реку бытия с первым криком, с первым вздохом - нельзя повернуть назад. Далеко впереди, скрытый туманом неизбежного, маячит берег. Это может быть пристань покоя и полного забвения - или путеводная звезда для других: отчаянных и смелых, фанатичных и благочестивых, одержимых высшими целями и наследующих истины. И только пророков, постигших тайну бессмертия духа, только подвижников, провозгласивших нетленными ценностями вещи высшего порядка, чем золото и власть… Только жертв несправедливой жестокости и людского пренебрежения, уносящих с собой в могилу секреты реликвий, оставленных Богами, река несёт через времена забвения, не давая закончить свой земной путь. Они остаются с нами исполинскими призраками, смущающими наш разум на страницах пока ещё не написанных или невостребованных фолиантов, в старых свитках, пылящихся на полках в скрипториях монастырей, в песнях менестрелей и бардов, в легендах, рассказываемых старыми монахами на пороге перехода в мир иной. Но всё же, раз мы вошли в поток, надо плыть…