– После того, как родная мать моя мне так «помогла», – говорил Леонид, – я уже не мог показаться Насте на глаза. Она бы догадалась, поняла. Да и не солгать, не обмануть ее я бы не смог, как не смог бы и скрыть от нее того, что все это знаю. А это ее бы убило. Она ведь была, как Снегурочка, худенькая, прозрачная, в чем только душа теплилась. Где-то через полгода мне позвонили из госпиталя имени Бурденко. Позвонили по просьбе Насти, которая там лежала. Она хотела меня видеть, я пришел. Голову ей обрили наголо, лежала в двухместной палате. Удалили опухоль в мозге. Неделю она в реанимации провела, плохая свертываемость крови, врачи опасались, что может случиться кровоизлияние в мозг.

А потом в палату перевели и температура все не снижалась, держалась под сорок. Таяла моя Снегурочка на глазах, а я ничем ей не мог помочь. Я ей святую воду приносил, губы ей смачивал, на лбу крестик нарисовал. Как вошел, сразу спросил: «Ты простила меня?». «Мне, – говорит, – не за что тебя прощать. Обязательно скажи тем девушкам, с которыми будешь встречаться, что жила на свете такая Настя, которая тебя любила, а еще скажи, что она просила их быть с тобой нежными и внимательными».

Настенька держала мою руку в своей и просила не покидать ее до самой смерти. Так трое суток я рядом с ней и просидел. Не спал, не пил, не ел. Смотрел на нее и читал стихи, все, что знал, все, что помнил, пел песни в полголоса, что-то шептал в бреду. Удивительная это вещь, когда на твоих глазах умирает человек. Лежит, дышит, а через какое-то мгновение уже не дышит. Рука горячая, а тебе говорят, что она умерла. Я за те трое суток потерял двадцать килограмм веса, потерял голос, с неделю после случившегося слова не мог сказать. Когда домой из госпиталя возвращался, брюки держал обеими руками. Пиджак на мне, как на вешалке, висел.

Да перед операцией с меня запросили полтора литра крови. Порядок такой ввели, какой-то умный человек придумал и до сих пор, наверное, берут. Вот я, Собурыч и Кирюха, по полкило им и сцедили. Ребята здорово тогда мне помогли. Я растерялся, приговор врачей меня ввел в совершеннейшую прострацию. В горле ком стоял, в глазах все плыло, да рябило, мир видимый распадался на пазлы, на маленькие кусочки. Ребята во всем поддержали, сказали: «Не переживай, если будет нужно, мы три раза по пятьсот грамм сдадим».

Тут со мной что-то неладное случилось, «дерьмо» полезло изо всех пор. До сих пор не пойму, почему. Возможно, от зависти к такому высоконравственному поступку. Я хихикнул и недоверчиво заявил:

– Вот в это что-то не верится. Ведь я же знаю их хорошо. Для красного словца, скорей, сболтнули.

Леонид улыбнулся и мягко, чтобы не задеть меня, подтвердил сказанное примером.

– Нет, не сболтнули, – сказал Леонид, – тогда еще авария страшная в Москве была и сообщили, что нужна кровь. Так они, не успев прийти в себя после этой сдачи крови, а ноль-пять – это доза не маленькая, поехали сдавать кровь туда. И все, заметь, бесплатно. Боженька, я думаю, за это им многое простит. Так людей любить только у нас умеют. Хорошие у нас все-таки люди. Мы об этом не задумываемся, а как прижмет.

– Ну, и что? Сдали?

– Собурыч рассказывал, приехали они туда, а там столько желающих кровь свою сдать, что со счета собьешься. И врач стоит на крыльце больницы, кричит: «Все! Спасибо! Расходитесь! Для операций крови достаточно». Я знаю, что мы стесняемся, стыдимся признаваться в любви. В любви к людям, к Родине. Оно может, так и надо, так и следует. Но в творчестве своем у каждого есть такая возможность. У всех руки развязаны. Не стесняйся эту любовь проявлять. Не знаю, представится ли мне такая возможность. С тех пор, я имею в виду после смерти Насти, я так никого и не полюбил. Мучить мучил, мучили меня, а любви – нет, любви не было. И про Настю я никогда никому не рассказывал, тебе первому рассказал, и поверь мне, это было не просто.

Мы приехали на кладбище, положили цветы на могилу. Там с черного полированного камня, смотрело на нас наивное, удивительно жизнерадостное девичье лицо. Там же, у ее могилы Леонид сказал мне о том, что объявился его отец и сегодня вечером ждет нас в ресторане.

– Так он тебе в такой день встречу назначил? Какое совпадение. Ее годовщина, и отец нашелся. Надо же.

– Наивный ты, Дима. Это я ему назначил встречу именно в этот день.

2

Ресторан был дорогой, официанты вежливые. Отец Леонида, тоже Леонид, тоже Леонид Леонидович, был не один. С ним была эффектная молодая женщина. Высокая, в теле, настоящее чудо природы. Гормоны в ней так и играли; так и хочется оговориться и сказать: «гармони в ней так и играли». Она всех окружающих пожирала своим похотливым взором.

Леонид Леонидович старший был к ней заметно равнодушен. Драгоценностей на ней было, как на царице в праздник. Окинув ее взглядом с головы до ног, Леонид сказал:

– Какая вы красивая. Наверное, богатая?

– Я дорогая, хороший мой, – любезно ответила дама.

Москалев-старший, сообразив, что она будет только мешать, при первом его разговоре с сыном, отправил ее за соседний столик. Туда, где сидели его друзья, похожие на штангистов, наряженных в праздничные, яркие костюмы.

– Успехов на вашем нелегком поприще, – сказал-таки ей напоследок Леонид.

Он представил меня отцу, мы сели за столик. Леонид Леонидович сделал заказ. После того, как все немедленно было принесено (я заметил, что обслуживало нас одновременно три официанта), мы выпили по первой за знакомство. Отец Леонида стал говорить и говорил он очень интересные вещи. Надо заметить, что он был замечательно красив и обаятелен, походил одновременно и на Сергея Бондарчука и на Евгения Матвеева в молодости, обладал чудовищным магнетизмом. Разговор у нас с ним был долгий, приведу по памяти лишь некоторые выдержки:

– Вот, говорят «прости», – объяснял нам Москалев-старший свой взгляд на мир, – я этого не в состоянии понять. В уме у меня не укладывается. Ну, как это? Сначала сделал что-то, затем сказал «прости» и на этом все? Нет, так не будет. Он, тот, кто нагадил, должен знать, что на «прости» ему не проехать. В этой жизни закон такой: зуб за зуб, глаз за глаз. А была бы моя воля, я бы устроил так: выбили тебе зуб, ты выбей десять, выбили тебе глаз, выбей все, что есть – и второй и третий. Убей, на части разорви. Вот это будет действенный закон. Вот это будет справедливость, которая приведет к порядку.

Я после этих слов почему-то решил, что отец Леонида работает в правоохранительных органах и, конечно, имеет генеральское звание. Чувствовалась в нем власть.

– Да, отец, ты явно не Иисус Христос, – сказал Леонид.

– Сынок, ты не подумай чего. Я крещеный.

– Крещеный-то ты крещеный, но Христос учил прощать врагов своих.

Отец Леонида принял это за шутку и так громко, так искренно рассмеялся, что Леонид даже не стал его разубеждать, так и оставил в заблуждении.

– Ты меня библией не пугай, – смеясь, говорил ему отец. – Я ее штудировал. Как это там говорится: «Воды краденые сладки и утаенный хлеб приятен». Так и театр ваш о том же говорит: «Не все преступники злодеи, и смирный человек решится на преступление, когда ему другого выхода нет». «Нет, – думаю, – не генерал и не милиционер».

Правитель, когда хочет, чтобы его избрал народ на трон, говорит: «Я накормлю голодных, дам кров бездомным, буду милостив к вдовам и сиротам. Прекращу войны и раздоры, в стране воцарится мир». А когда становится правителем, отдает такие приказы: «На все золото, что есть в казне, купить оружие. Я обещал покончить с войной, но для этого надо мне завоевать весь мир. Пусть льется кровь, пусть гибнут самые лучшие. Самые лучшие хороши только на погосте, а в жизни от них сплошные проблемы. Пусть гибнут герои. Вдовами и сиротами легче управлять. Бездомных и голодных в тюрьмы за бродяжничество и как потенциальных бунтовщиков. Народ заставить трудиться, взвалив на него бремя непосильных налогов. Чтобы работая и вкалывая денно и нощно, не могли б уплатить положенного. Чтобы красть приходилось, чтобы все ощущали себя преступниками, за которыми в любую минуту могут прийти, чтобы дрожали и боялись. Личную охрану усилить, кормить, угождать ей, чтобы берегли меня, как гарант собственного благополучия. На все остальное плевать». Так поступали и будут поступать все правители. И что же остается простому человеку? Остается думать. Он начинает рассуждать: «Если мне, честному, совестливому, желающего людям только добра, нет места в вашем мире, нет возможности показать свои таланты, проявить себя в лучшем качестве, значит, мир ваш болен, зол, бесчеловечен. И мне не остается ничего другого, как только взять и этот мир изменить». Способов изменить мир много, способы разные. Кто-то выбирает ваш, библейский, говорит: «Добро должно быть с кулаками», «Христос не мир принес, но меч». Кто-то выбирает другой, говорит: «Лечи подобное подобным» и выбирает все те же инструменты, как-то – ложь, грабежь, убийства. И у первых и у вторых задача одна, – прийти к власти. Прийти, разумеется, для хорошего. Прийти для того, чтобы исправить этот мир, излечить его от проказы. Но вот парадокс, и тем и другим нужны деньги. Много денег.