Я подошел к зеркалу. Долго рассматривал свое «богатство», трогал пальцами синяки и ссадины, чуть-чуть массируя, надеясь, что это поможет скорее освободиться от них.

Ничего, дней через пять лицо снова станет чистым, все пройдет, а там мы постараемся жить скромно и не «богатеть»… Почему, когда дерутся, бьют по лицу? Чтобы виднее было? Или больнее? Нет, чтобы обиднее. Когда видят другие, что ты унижен, что тебе больно, тогда еще больнее. Для этого и бьют. Обида и боль прошли — и нет их. А глаза будут долго напоминать, как тебе было плохо.

Походил по квартире, пожевал на кухне колбасу и снова подошел к зеркалу. Раньше меня поражала способность этого предмета в точности отражать все, что в него попадало. Но сейчас, разглядывая свое лицо, я спросил себя: «Я красивый?..» И хотел сказать: «Да, красивый!» Не сказал. Было ясно, что никакой особенной красоты у меня нет — большие глаза, большой нос, темные широкие брови — в общем, ничего выдающегося. Меня это не огорчило, а как-то удивило и тронуло. Вернее, удивила и тронула сама мысль, что я не очень красивый. А есть другие, красивее меня. Мне это не понравилось. И я успокоил себя тем, что вся моя некрасивость временная. А там я займусь каким-нибудь стоящим делом и обязательно догоню тех, кто красивее меня.

Подмигнул себе подбитым глазом и надавил пальцем на синяк. Это оказалось больно. Причем болела даже не сама синяя кожа, а кость под ней.

Нужно было что-то делать, искать выход. Унизительно сидеть такому гиганту взаперти и ждать, когда явится еще больший гигант для решительного разговора. Дело даже не в разговоре, а в этом ничегонеделанье, на которое я был обречен. Мне нужен Степка, его сестры, улица, свобода. Дверь заперта, ключей нет — они у отца. Жаль, что я не каскадер. Грета Горностаева не усидела бы в такой безысходности, постаралась бы найти выход!..

Я открыл окно и посмотрел вниз. Когда смотришь с улицы, пятиэтажные дома не кажутся высокими. Но отсюда — совсем другое. В метре от окна — водосточная труба. Если встать на карниз и одной рукой держаться за оконную раму, то другой можно спокойно достать ее. Там даже есть опора для ноги. Взяться за трубу, а ноги поставить на крюк, вделанный в стену. Спуститься по трубе — мечта всей моей жизни. Спуститься по трубе — и я свободен, черт побери. Отправляйся куда угодно, хоть к Степке, хоть к Петропавловке, и не торчи здесь, чувствуя себя не сыном собственного отца, а его узником!.. И всего-то — спуститься по трубе!..

Раскрыл окно шире и стал на подоконник. Жаль, не увидит Грета Горностаева, она бы оценила!.. Повернулся лицом к комнате, шагнул на жестяной карниз и, продвигая руку по стене, чуть не сорвался — даже в груди захолодело, будто вмиг вся кровь превратилась в лед.

«Вернись, пока не поздно, что ты делаешь? — услыхал я голос собственного разума. — Кто знает, как там укреплена труба? Ты на нее, а она — с грохотом железным и с тобой — прямо к центру земли. И будешь лежать на асфальте молоденький, но уже совершенно мертвый, и по твоему нежному личику будут ползать большие мухи. Бр-р!..»

Я потянулся к трубе, коснулся ее пальцами, а ногу быстро поставил на крюк. Наверное, снизу я был похож на большую букву Х — правая нога и правая рука на трубе, а левая нога и левая рука на подоконнике и раме.

Оставалось самое трудное: отпустить левую руку, а левую ногу тоже поставить на крюк. Я так и сделал и снова чуть не сорвался. Посмотрел вниз — там столпились ребята из беседки, подошли взрослые.

— Вернись, пацан, загремишь…

Запоздалый совет, самое трудное позади. Легче спуститься вниз, чем вернуться в окно. Труба была ржавая, поэтому я почти не скользил. До третьего этажа внизу помалкивали — как бы я не сломал себе шею. Но как только я достиг третьего этажа и пошел ниже, бояться за меня перестали, и советы посыпались горохом в мои дрожащие от страха уши:

— Держись крепче, придурок!

— Руку не торопись перехватывать…

— Обними ногами ее, обними трубу-то…

— От стенки оттолкнись и прыгай — мы тебя словим…

— Слышь, ненормальный, держись крепче, — бубнил кто-то басом, и этот голос наиболее проникал в сознание — я сильнее обхватывал трубу руками и ногами.

Наконец я встал на асфальт. Хлопнул рукой об руку и повернулся к толпе.

— Что такое? Здесь кто-то нервничал? — спросил я безразличным тоном. Какой-то седенький, почти что голубенький старичок погрозил пальцем и глухо проговорил:

— Не отбирайте хлеб у обезьян, молодой человек, не надо…

Он и его такая же голубенькая старушка повернулись и зашагали по двору. Их примеру последовали другие взрослые. И только ребята из беседки продолжали стоять, глядя на меня.

— Молодец, Батрак! — сказал Студент и положил руку мне на плечо. — Сегодня я понял: ты мне нравишься. И не только мне — видишь, как все наши улыбаются?!

— Не отбирай хлеб у обезьян, — брякнул я старикову фразу.

— Не скромничай, я же знаю, что в этот миг все твое нутро поет и свищет курским соловьем. Еще бы! Спуститься по трубе аж с неба!..

А тот, который с таким участием разговаривал со мной в беседке, протянул руку и сказал:

— Правильно, парень, все это сплошной пустяк. Может быть, сегодня ты вышел навстречу своей судьбе. И пусть твоим вечным спутником будет твое мужество. Как говаривал Михаил Светлов: «Мужество — главная из дисциплин!» Давай знакомиться, меня зовут Спартак. Только не тот легендарный, предводитель рабов, а Спартак в кавычках, потому что мой папочка был когда-то влюблен в футбольную команду и дал своему сыну такое командное имя.

— Еще хорошо, что не Пахтакор или Жальгирис, — сказал я.

— Молодец, это действительно остроумно!.. А тебя зовут Димой? Если у меня когда-нибудь родится сынуля, я тоже назову его Митькой… Ты теперь куда?

— Еще не думал.

— Хочешь, идем с нами. Мы к Лехе собираемся. К нему, — показал он на маленького круглого парня. — Он живет пока один. И приобрел магнитофон. Вот мы и хотим послушать записи.

Конечно, мне хотелось пойти послушать пленки, посмотреть магнитофон и вообще побыть с ними: Но среди них торчал Студент, и это было подозрительно. Я понимал, что зазря эти мальчики приглашать не станут. То есть сначала зазря, а потом заставят что-нибудь делать… Можешь не делать, никто силой не заставит. В конце концов, ты сам себе хозяин.

— Идешь?

— Нет… Вот если бы записи магнитные послушать!

Он чуть заметно дернул головой и ухмыльнулся, глядя на меня: дескать, ну и фруктик!

— Как знаешь, — сказал он. — Все равно делать нечего.

И они повернули за угол.

Я постоял, постоял и пошел за ними.

— Эй! — крикнул я им в спицы. — Подождите…

Мы вышли на улицу, и, странное дело, рядом с ними я перестал стесняться своих синяков. Шел запросто, голову держал прямо. И если какой-нибудь прохожий вглядывался в мое лице, я смотрел в его любознательные глаза смело, не так, как в электричке. Я даже забыл, что иду в окружении новых знакомых, но ощущение силы, которую они давали мне своим присутствием, приводило меня в радостно-торжественное состояние.

Может, поэтому, когда Спартак прикоснулся к моей руке и поинтересовался, как мои дела, я ответил:

— Хорошо идут дела: мышка кошку родила!

— Не ври, — сказал он. — В пятнадцать лет у каждого дела — дрянь. Критический возраст — переоценка ценностей. Поиски корня, сочувствия, друга. Когда мне было пятнадцать, дела мои тоже были дрянь. Как у тебя. В техникум не поступил, родители взъелись, нахлебником стали звать. Мучился я, мучился, а потом бросил свой изумительный город Казань и махнул сюда, к тетке, А та жила одна, скучно одной, вот она давно сманивала пожить у нее. Причем это ж нешуточное дело, когда сманивают таким городом, как этот! — ткнул он пальцем себе под ноги. — В трудную минуту я вспомнил об этом. И рванул к ней. У нее знакомый Шерлок Холмс оказался, оперативник какой-то, — устроил мне прописку. Закончил я десять классов и прямо на филфак. Теперь не жизнь — красота!.. В общем, скажи своей мышке, чтоб не переживала, все образуется.