Королева. Ужель такой найдется, кто за меня проститься с жизнью рад?

Фигура в черном плаще. Доверься мне! Должна ты мне поверить! (Хватает королеву за руки.) Не можем мы терять минуты! В любой момент наймиты кардинала на нас напасть готовы!

Королева. О, этот кардинал! Настроил он против меня весь двор! И мой народ настроил!

Фигура в черном плаще. Нет! Нет! Народ весь за тебя! Но уходить пора нам! Я знаю тайный ход. Ведет к нему подземный лабиринт.

Королева. Откуда так тебе дворец знаком? (Нагибается к нему ближе.) Скажи мне, кто ты?

Фигура в черном плаще. Об этом после.

Королева пристально глядит на него.

Фигура в черном плаще. Любовь моя! (Обнимает королеву за плечи и, прежде чем она успевает что–либо ответить, исчезает с нею в боковой двери.)

Тронный зал поднимается в воздух. Медленно паря, исчезает.

— Что это было? — прошептала Росита. — Какой театр, какая пьеса? Кто играл королеву? И кто — незнакомца в черном плаще? Арнольд, прошу вас, скажите, кто был тот незнакомец в черном плаще?

О это лето!

Утром Арнольд оглядывал сидящую за столом компанию:

— Мне только очень любопытно, как бы все сложилось, если б в то лето с ними был он! Тот обитатель горки.

О это лето на Балатоне ^[6]!

Кружка с настоем ромашки — Балатон. Из–за кружки поднимаются воспаленные глаза, промокшее лицо. Это Агика. Она прикладывает к веку компрессы из слипшихся кусков марли. Ячмень. Да, уже два дня у нее на глазу ячмень.

Росита Омлетас не удержалась, чтобы не перебить:

— Не сердитесь, Арнольд, но у меня никогда не бывало ячменей. Я вообще о них впервые слышу!

Фарфоровая сахарница — с некой таинственностью:

— Не могу сказать, что и мне об этом неизвестно. Я читала о ячмене в медицинской газете. Точнее, слышала, как кто–то за столом читал вслух о том, что ячмень довольно неприятная штука. Ячмень! Ячмень! Есть у него и латинское название, такое очень медицинское…

— Право, не могу сейчас припомнить! — перебил Арнольд. — Во всяком случае, ячмень — это воспаление.

— И что–то очень безобразное! — заметила Росита Омлетас. — Ваша Агика вечно что–нибудь подцепит. И не удивительно, если у нее всегда насморк!

— Милая Росита, одно дело ячмень, другое — насморк. Аги, нагнувшись над кружкой, даже сказала: «Лучше бы у меня был насморк! Тогда я, по крайней мере, могла бы выйти на берег». Она сидела в жаркой от солнца комнате. Перед ней — кружка с настоем ромашки. Аги макала в кружку кусочки марли. С ее лица текло. Со стола текло. Отовсюду текло.

— А с вас текло, Арнольд?

— Я тоже свое получил. Аги всего меня забрызгала. Но я от нее не отходил. Ведь если бы и я бросил ее одну…

— А куда же девались ее уважаемые папа с мамой?

— Ах, да! Они тоже были там. — Арнольд, казалось, видел уважаемого папу и уважаемую маму в душной, пропахшей ромашкой маленькой комнате. Они, казалось, плавали за спиной Аги, как спустившиеся шарики, воздушные шарики. Доктор киноведения в расползающейся рубашке с короткими рукавами и в еще более потрепанных брюках. — Аги, не отрываясь от кружки, сказала:

«Папа, ты снова маскируешься под рыболова!»

«Доченька!» — развел руками папа.

«Папа, ты никогда не поймал ни одной рыбки. Сидишь на берегу у воды и беседуешь с рыбами. Знать бы, о чем!»

«Ну, о том о сем. Зато они никогда меня ни о чем не просят. Ни с какими делами не обращаются».

Аги выжала кусок марли. Приложила его к глазу, словно монокль.

«Я помню, как ты мочил зонтик в Балатоне».

Монокль сполз с века, с него капала и капала вода.

«Зонтик! Скажешь тоже — зонтик!»

«Ты сидел со старым зонтиком, когда мы с мамой подошли к тебе. Правда, мама?»

Мать не ответила. Не слышала, что ли? С безграничной тревогой она смотрела на мужа.

«Иштван! Все–таки стоит пригласить доктора Терека!»

«Мы уже приглашали доктора Терека. Он прекрасно у нас поужинал. Умял все, что нашел на столе».

«Но рыбы он там не нашел, папа, хотя и сказал, что очень на это надеялся. И напрасно! Ведь ты в Балатоне только зонтик мочишь».

«Не нравится мне глаз ребенка», — продолжала мать.

«А доктору Тереку нравится, — возразил отец. — Он сказал что редко встречал такой зрелый ячмень. Блестящий экземпляр!»

«Блестящий экземпляр! — эхом откликнулась Аги. И засмеялась в кружку. По настою ромашки пробежали волны, как по морю. — Блестящий экземпляр! В самом деле, блестящий экземпляр!»

Отец стоял позади нее в своей разлезающейся рубашке. Он улыбался.

Тихо, испуганно мать прошептала:

«Это твоя работа, Иштван!»

«Моя работа?»

«Сквозняки! Твои вечные сквозняки! Сядешь почитать или побеседовать, ничего не подозревая, и вдруг оказываешься на самом сквозняке. Ты умеешь незаметно и каверзно устраивать сквозняки».

Отец хотел что–то возразить, но лишь вздохнул:

«Пойду посмотрю на рыб!»

«Привет рыбкам!» послышалось из кружки.

Отец исчез. Из окна еще было видно, как он сел в лодку. И лодка поплыла.

Мать кружила вокруг Аги. Заботливо собирала мокрые куски марли. Доставала откуда–то новые.

«Почитать тебе?»

Аги замотала головой:

«Нет, нет, мама!»

Мать немного постояла за спиной Аги. Потом тихонько, незаметно вышла.

Мы остались вдвоем.

Моя маленькая приятельница обмакнула в кружку новый кусочек марли. С раздражением выжала его. Унылая коричневато–желтая жидкость полилась обратно в кружку.

«Сделать тебе компресс, Арнольд Паскаль?»

«Нет, благодарю».

«Ты уверен, что у тебя нет ячменя?»

«Надеюсь».

«А у меня есть и никогда не пройдет! Я теперь всегда буду такой».

«Ну–ну…»

«Никаких ну–ну! — Она сердито прижала марлю к веку. Потом схватила и бросила ее в кружку. — Хочу домой!» «Домой! С Балатона?»

«Ах, с Балатона? Но тебе–то ведь известно, Арнольд Паскаль, что я даже в глаза не видела озера!»

«Вот оно, перед тобой».

«Это?..» — Аги уставилась в кружку.

Кусочек марли плавал там, словно размокшая ничейная лодка.

«Гляди–ка, и лодка тут. Немного, правда, старовата и ветха. А в общем, такая, какой и полагается быть настоящей лодке. Садись и во всем положись на меня».

Перед нами раскинулся бесконечный Балатон. На нем крохотная лодочка. Я вскочил в нее первым. Протянул руку Аги.

«Прыгайте, барышня!»

Мгновение — и она в лодке. Присела на корточки возле сложенных на корме рыболовных сетей. Задела за что–то рукой.

«Смотри! Гарпун! Арнольд Паскаль, настоящий гарпун!»

Я погрузил весла в воду.

«В моей лодке всегда найдется настоящий гарпун. Можешь не сомневаться!»

«Гарпун для охоты на китов?»

«Да, китобойный гарпун».

Лодка крутилась волчком, не желая отрываться от берега.

А на берегу собралась маленькая группа. Внуки старого железнодорожника, которые жили рядом с нашей хибаркой в старом вагоне. Мороженщик, всякий раз утром и днем появлявшийся со своей тележкой на берегу. Продавец блинчиков, продавец газет. И приятели Аги.

«Как они на нас уставились! — Аги откинулась назад. Повернула лицо к солнцу. — Это они на твою китобойную лодку таращатся».

«Еще бы, такой они еще не видали!»

А лодка между тем медленно удалялась от берега.

«Не столкнемся ли мы с китом? Помнишь своего старого врага? Из времен, когда ты был китоловом. Ну, как его звали?»

«Геза Великий».

«Да! Геза Великий. Забавно было бы с ним столкнуться!»

«Довольно забавно. Хотя в Балатоне редко встречаются киты, но… Кто знает, не исключено, что Геза Великий теперь уже только балатонский кит».

«Как это понимать?»

«Знаешь, я очень давно не видел Гезу Великого. Время и его не пощадило. Быть может, его забраковали для плавания по морям и перевели сюда, на Балатон».