— И вы вошли в пустую квартиру и забрали свои письма?

— В том–то и дело, что не вошел. Я утром приехал в Щецин. Позавтракал в кафе «Орбиса». Я всегда там питаюсь, прекрасная кухня. Официантка должна меня вспомнить, потому что я вошел туда сразу после восьми. Потом я пошел на улицу Бучка. Я знал, что в это время старая Врублевская уже находится в своем бюро. Но дочка должна была еще быть дома, потому что в квартире горел свет. В ноябре в восемь утра еще темно, и приходится пользоваться электричеством.

— Окна выходят на улицу?

— Да, три окна. Два окна комнаты и одно кухонное. Стоя на другой стороне улицы, я видел этот свет, а пару раз заметил даже силуэт панны Врублевской, когда она проходила по комнате. Я ждал, когда она уйдет, чтобы быстро войти в квартиру и забрать письма. Кто–то, видимо, меня заметил, потому что когда дождь усилился, я укрылся в воротах дома напротив. Ждал очень долго. Когда я уходил оттуда, было уже пятнадцать минут одиннадцатого.

— А почему вы решили больше не ждать?

— Я пришел к выводу, что у панны Врублевской, по–видимому, в этот день нет занятий, а в такую погоду ей вряд ли захочется выходить из дома. В одиннадцать часов у меня была назначена встреча с профессором в институте. А до этого я еще должен был зайти в деканат и получить свой диплом. После окончания учебы я не мог это сделать.

— Вы пошли прямо в институт?

— Я сел в такси и поехал.

— Во сколько вы были на месте? Вы помните номер такси?

— Номера не помню. Это был «опель–рекорд». Думаю, что такую машину можно будет легко найти. В институт я приехал около половины одиннадцатого.

— Кто вас там видел?

— Служащая в деканате, где я улаживал свои дела. Я встретил там также одного знакомого студента. Его зовут Мечислав Остаховский. Мы не разговаривали с ним, но поздоровались. Он торопился на лекцию. Наверное, он вспомнит этот случай. А ровно в одиннадцать я был в кабинете у профессора. Он немного опоздал и пришел минут в пятнадцать двенадцатого. Я ждал его и разговаривал с курьером. Беседа с профессором продолжалась почти до половины первого. Потом я опять зашел в деканат, где должны были приготовить мой диплом. Там мне тоже пришлось подождать. Всякие формальности и ожидание заняли время почти до двух часов. Потом я пообедал в «Орбисе» и ближайшим поездом выехал в Кошалин.

— Письма?

— Я подумал, что мне, возможно, повезет больше, когда я буду возвращаться назад в Силезию. К сожалению, теперь это уже не имеет значения. Боюсь, что я могу оказаться серьезно скомпрометирован. Это было бы фатально.

Поручник спокойно выслушал рассказ молодого человека. Отпечатанный текст своих показаний Банашкевич прочитал и подписал на каждой странице.

— Вы сами понимаете, что мы должны проверить ваши показания. До этого времени вы останетесь в нашем распоряжении.

— Под арестом?

— К сожалению, — слегка улыбнулся поручник, — у нас нет специальных помещений для таких людей, как вы. Но мы постараемся, чтобы все это длилось как можно меньше. Вы можете дать милиционеру денег, он купит вам что–нибудь из еды. Это все, что я могу для вас сделать в такой ситуации.

На этот раз Банашкевич не пытался даже протестовать. Тихий и спокойный, он вышел из комнаты, сопровождаемый милиционером.

— Вы не могли бы, пан поручник, сделать так, — сказала машинистка, собирая свои вещи, — чтобы подержать этого типа хотя бы несколько дней под арестом? Что за мерзкий тип! Как он говорил о своей невесте и о карьере, которую собирается делать! Я думала, что не удержусь от смеха.

— Я тоже охотно бы подержал его подольше, — согласился поручник. — Боюсь, однако, что мы будем вынуждены отпустить его через несколько часов. Росиньская, согласно утверждению медицины, была убита между 11.30 и 13.00. Если Банашкевич сказал правду и в это время действительно разговаривал в институте с профессором, то к такому алиби трудно придраться.

— А жаль, — вздохнула машинистка. — Этому негодяю пошло бы на пользу. Хотя бы на будущее послужило предостережением.

— Жаль, — согласился поручник.

Глава 7. Что с маслом?

Как и ежедневно, в четверг Ханка Врублевская точно в три часа вошла в кабинет поручника Романа Видерского.

— Приветствую моего самого лучшего сотрудника. Какие у вас сегодня открытия? — офицер сразу заметил, что девушка чем–то взволнована. — Прошу вас, садитесь.

— Несколько минут назад я виделась с Метеком.

— С каким Метеком?

— Простите. С Мечиславом Остаховским. С тем, к кому вы утром присылали милиционера.

— Ах так? — поручник сделал вид, что его не интересует это имя.

— Метек рассказал мне, что милиция спрашивала его об Анджее Банашкевиче, о его алиби в субботу.

— У этого Метека, прошу ему передать, слишком длинный язык. Ему когда–нибудь придется об этом пожалеть.

— Я понимаю. Вы подозреваете Анджея. А может быть, и меня. Как его…

— Бывшую знакомую, — закончил поручник.

— Я узнала от Метека, что Анджей был в субботу в Щецине. Наверное, хотел увидеться со мной. Возможно даже, что он был на улице Бучка, но не застал меня дома. Поэтому, видимо, встал вопрос о его алиби.

— У вас действительно большие способности, — усмехнулся поручник.

— Теперь я понимаю, почему вы согласились на мое сотрудничество с вами. А на самом деле я, по–видимому, была и есть главным подозреваемым. Вы меня арестуете?

— Еще нет, — поручник рассмеялся.

— Почему?

— Кроме прочего, еще и потому, что, как мы установили, в то время, когда было совершено преступление, вы были в Академии и сдавали коллоквиум. И получили тройку, что для такой хорошей студентки немного странно.

Ханка лишилась дара речи.

— Но он меня спросил… Я как раз только этого не знала.

— Вот видите, — Видерский был в гораздо лучшем настроении, — у милиции тоже имеются свои собственные способы получения информации. И речь не шла только о вас. Мы проверяли алиби всех жителей дома. И не только их. Этим же способом мы установили, что пан Банашкевич в этот день был в Щецине. Нужно было проверить и этот случай.

— Анджей арестован?

— Я бы этого не сказал. Просто он находится в нашем распоряжении. Разумеется, до того времени, как будут выяснены все сомнительные вопросы.

— Я догадываюсь, зачем Анджей хотел со мной встретиться. Вероятно, ему были нужны эти письма, — девушка вынула из сумочки большой серый конверт. — Вот они. Я давно бы их ему отослала, если бы знала его адрес. Может быть, вы ему их отдадите?

— Хорошо, я отдам их пану Банашкевичу.

— Наверное, это все. — Девушка встала.

— На сегодня. Надеюсь, что завтра получу от вас новые сообщения. А я, в свою очередь, смогу проинформировать вас о тех двух девчушках, о которых мы узнали благодаря вам. Мы работаем над этим. Вы понимаете, что мы должны действовать очень осторожно.

— Но наше сотрудничество, видимо, уже закончилось?

— Наоборот. Я считаю, что оно только начинается.

— Но вы меня подозревали?

— Может быть. Сначала подозреваются все. Освобождение людей от подозрений — именно в этом заключается наша работа. Поэтому я бы хотел, чтобы наше сотрудничество продолжалось.

Девушка улыбнулась.

— Я согласна. А Анджею, пожалуйста, скажите, что он давно мог забрать свои письма. Мне они не нужны.

Поручник сделал вид, что не заметил, как при этих словах чуть–чуть изменился ее голос.

— Итак, до завтра, до трех часов.

— Еще одно, панна Ханечка. Вы когда–то потеряли ключик. Мы нашли его и возвращаем вам. — Говоря это, поручник подал ей ключ, который забрал у Анджея Банашкевича.

Девушка взяла ключ, покраснела и молча вышла из комнаты.

— Промах, пан прокурор, — поручник подал прокурору Витольду Щербинскому протокол допроса Банашкевича.

Тот быстро прочитал документ.

— Мы все проверили. Этот тип располагает неопровержимым алиби. Мы должны его отпустить.