Подпоручник хотел прервать эти наивные рассуждения взрослой и достаточно опытной женщины, но полковник дал ему знак молчать. Пани профессор, умеющая, наверняка, много требовать от своих студентов, не могла критически отнестись к собственному ребенку. И она продолжила:

— Это произошло перед началом Второй мировой войны. Я была тогда молодой девушкой, и у меня был жених. Наша большая любовь оборвалась с его мобилизацией. Во время войны жених попал в лагерь для военнопленных. Во время бомбардировки погибли мои родители, я осталась одна. Я получила работу в провинции как помощница в аптеке. Хотя я любила своего жениха, я не смогла его дождаться. Слишком трудно было в то тяжелое военное время оставаться совершенно одной, без семьи и без кого–то близкого. Я вышла замуж за аптекаря, у которого работала. Я уважала его, и была ему хорошей женой. Когда он умер в 1948 году, я старалась вырастить детей. Благодаря мужу я получила фармацевтическое образование. Потом передо мной появилась возможность научной карьеры. Я переехала в Белосток, закончила аспирантуру, написала диссертацию и в конце концов несколько лет назад получила кафедру. О моем бывшем женихе до меня доходили только случайные известия. Я слышала, что после войны он не вернулся в страну, а поселился в Англии. Там, вроде бы, женился. Случайно я встретила его здесь в пансионате. Он недавно вернулся в страну. У него есть жена, семья. Все обошлось без трагедий и разбитых сердец. Между нами возникла спокойная симпатия, основанная на взаимном уважении и старых воспоминаниях. Мы не афишировали наше знакомство. Нет, однако, ничего странного, что, получив это роковое письмо, я побежала к другу с просьбой о совете и помощи.

— Это пан Доброзлоцкий?

— Нет. Ежи Крабе.

— Вы были в его комнате?

— Да. Я пошла наверх минут через пятнадцать после ужина. Показала ему письмо и обрисовала свое положение. Пан Крабе обещал одолжить мне немного денег, чтобы я могла заплатить десять тысяч злотых отцу ребенка и уговорить его подождать остальную сумму. Пан Крабе посоветовал мне также поторговаться с этим человеком. В конце концов ему не будет никакой выгоды от того, что мой сын сядет в тюрьму. Когда он увидит наличные, будет более сговорчивым. Ежи обещал мне также, что займется разбитой машиной. У него есть приятель, у которого имеется авторемонтная мастерская. Возможно, машину удастся починить за меньшую сумму, чем оценивает приятель сына.

— Сомневаюсь, однако, — заметил полковник, — что десять тысяч злотых смогут покрыть все издержки. Если даже отец ребенка уступит, то все равно возьмет круглую сумму. Он ведь также отдает себе отчет, что держит в своих руках судьбу вашего сына.

— Я знаю, что этого не хватит, но это позволит мне выиграть время. Пан Крабе посоветовал мне обратиться в кассу взаимопомощи нашего союза. Он объяснил мне, что из этого источника я смогу получить еще десять тысяч. Я смогла бы выплачивать их по тысяче злотых ежемесячно. Тем временем подоспели бы причитающиеся мне гонорары. Пан Крабе завтра вечером возвращается в Варшаву и обещал мне, что на этой неделе отправится в Белосток.

— Пан Крабе живет в комнате, расположенной недалеко от комнаты ювелира. Вы не слышали ничего подозрительного в коридоре либо в соседнем помещении?

— Не помню. Хотя… Да. Несколько раз кто–то прошел по коридору. Пани Зося тоже не была одна в комнате. Мне показалось, что оттуда доносятся голоса и звуки открываемой балконной двери. Кто–то также ходил по балкону.

— Это были мужские шаги?

— Пожалуй, нет. Этот кто–то тихо прошел мимо балконной двери пана Крабе. Скорее всего, это была женщина, которая шла в мягкой обуви. Но шторы были задернуты, и я никого не видела.

Я даже испугалась, что кто–то увидит меня у Ежи. Пансионат всегда является рассадником всевозможных сплетен на тему «кто с кем». Я предпочла бы этого избежать. Я была очень довольна, что портьеры опушены, и не собиралась интересоваться, кто там ходит по балкону. Я тоже постаралась выйти бесшумно, чтобы меня никто не заметил.

Пани Мария Роговичова замолчала. Только красные пятна на скулах свидетельствовали о том. что эта исповедь была для нее нелегка. Подпоручник вопросительно посмотрел на полковника.

— Если бы вы с самого начала сказали правду, мы не потеряли бы столько времени. — заметил полковник. — Вы можете пойти в свою комнату, но вам нельзя, как и остальным жителям, покидать виллу. Прошу вас внимательно прочитать протокол, подписать на каждой странице, возможно, там имеются какие–либо ошибки или неточности.

Пани профессор быстро пробежала глазами исписанные листки, подписала их и вышла из столовой.

— Можно было бы ее арестовать. — сказал подпоручник. — я совсем не уверен, что мы услышали правду.

— Она сказала правду, — добавил полковник, — но всю ли правду. не умолчала ли о чем–либо? Не вижу, однако, необходимости задержать ее. Ваше решение отпустить ее нахожу совершенно правильным. Это не она совершила нападение на Доброзлоцкого.

— Но улики говорят против нее. Существует также мотив преступления. Была у нее и возможность его совершить: возвращаясь от Крабе, она могла зайти к ювелиру.

— Да, все это говорит против нее, кроме одной важной детали,

— Какой? — спросил подпоручник.

— Вы забываете о лестнице, прислоненной к балкону. Роговичова не могла этого сделать. Если мы разгадаем загадку: кто и когда принес лестницу, то найдем преступника.

Глава седьмая

Со второго этажа спустился один из милиционеров. Он был очень возбужден. В руке он держал маленький дамский носовой платок, в котором находились какие–то предметы.

— Пан подпоручник, — доложил он, — мы нашли украшения.

Он положил платок на стол и осторожно развернул. Перед глазами присутствующих предстала брошь и два кольца с цветными камешками.

— Это не те украшения. — разочарованно сказал подпоручник.

— Но точно такие же, только незаконченные, мы нашли в комнате ювелира!

— Возможно, — заметил полковник, — пан Доброзлоцкий изготовлял много безделушек на продажу. Это серебро и шлифованные камешки либо просто стекляшки. А украденные украшения сделаны из золота и бриллиантов. Найденные вами безделушки стоят самое большее несколько сот злотых. А драгоценности Доброзлоцкого оцениваются более чем в миллион злотых.

— Жаль, — сказал милиционер, — мы так обрадовались, когда нашли их в комнате этой чудачки.

— Зофьи Захвытович?

— Я не знаю, как ее зовут, — пожал плечами милиционер. — но это та, на которую оглядываются на улице. Она живет в комнате рядом с ювелиром.

— В таком случае, — решил подпоручник, — мы поговорим теперь с пани Захвытович. Пригласите ее сюда.

Пани Зося не вошла, а вступила в столовую с одной из самых лучезарных своих улыбок. Садясь напротив подпоручника, она так высоко приподняла платье, чтобы оно не помялось, что продемонстрировала не только фиолетовую нижнюю юбку, но и белые подвязки и кружевные фиолетовые трусики.

— Я так вам благодарна. — щебетала она, — что вы наконец меня вызвали. Я больше не могла там сидеть. Все превратились просто в мумии, никто рта не открывает, смотрят друг на друга так, как будто каждый из нас убийца.

— Я боюсь, что убийца действительно один из вас.

— Если кто–то из нас убийца, то это художник Павел Земак.

— Почему вы так думаете?

— Потому что это очень неприятный субъект. Постоянно молчит, а когда что–нибудь скажет, то только затем, чтобы досадить. Когда пан Доброзлоцкий показывал украшения, все их разглядывали и хвалили, а он молчал, только глаза у него горели, как у волка.

— Нельзя обвинить кого–то на том основании, что он выглядит симпатичным или неприятным, а также на основании зловредного характера. Обвинение строится на конкретных доказательствах.

— Но он был там!

— Где?

— В комнате пана Доброзлоцкого.

— Вы его видели?

— Видела, как он туда входил, а потом слышала разговор. Когда пан Земак волнуется, а он, право, постоянно чем–то взволнован, то говорит очень громко. Моя комната находится рядом с комнатой пана Доброзлоцкого, разделяющая их стенка довольно тонкая, и я невольно должна была услышать его голос.