— Вы утверждаете, что ссора в комнате ювелира была в то время, когда у вас находился Яцек?

— Да. Яцек еще заметил: «Ну и ругаются, как бы не дошло до драки».

— После того, как хлопнула дверь, в соседней комнате было тихо?

— Я ничего больше не слышала.

— А в вашей комнате были слышны шаги ювелира?

— Нет. Был слышен только гудящий кран, когда пускали воду, и скрип при открывании дверцы шкафа.

— А разговоры?

— Когда они велись обычными голосами, их не было слышно. Я явно слышала крики пана Земака. но ответы ювелира до меня не доносились.

— Вы слышали какой–нибудь звон, стук?

Пани Захвытович задумалась.

— Я слышала, как хлопнуло окно. Но это было значительно позднее, но я не могу сказать, в какой комнате это было.

— А что делали вы после ухода Яцека?

— Мне пришлось снова накладывать грим. Это заняло у меня минут пятнадцать, даже больше. Когда я услышала, что Адась исправил телевизор, взяла плащ на руку и спустилась вниз.

— Перед тем как спуститься в салон, вы выходили из своей комнаты?

— Нет, я никуда не выходила.

— А все–таки? Постарайтесь вспомнить.

Первый раз за время допроса пани Зося была захвачена врасплох. Она нервно теребила носовой платочек.

— Я выходила на балкон.

— Зачем?

— Хотела посмотреть, какая погода, и проверить, не замерзну ли я в одном плаще.

— Дождь уже шел?

— Еще нет, но было пасмурно. Звезд не было видно.

— Вот видите, пани, — слегка насмешливо сказал подпоручник, — как мы хорошо освежили вашу память. А может быть, вы вспомните, что вы делали на балконе? На ногах у вас были мягкие, домашние туфли, правда?

— Откуда вы знаете? Да, действительно.

— Слушаю вас.

— Было достаточно холодно. Я решила, что возьму на дансинг теплую шаль. Пани Загродская всегда мне одалживала свою белую шаль из ангорской шерсти. Я вошла к ним в комнату и взяла из шкафа шаль.

— Их комната не была заперта?

— Нет. Пани Загродская никогда не запирает балкон на ключ. Уезжая в Чехословакию, она также оставила комнату открытой со стороны балкона, и я знала об этом.

— Вы взяли шаль без спроса? А если бы из комнаты пропало что–то более ценное?

— Загродская — моя приятельница. Это меня совершенно не беспокоило. Она тоже не раз брала мои вещи без спроса.

— Где теперь эта шаль?

— Лежит вместе с моим плащом в салоне. Я не имела возможности отнести вещи в комнату. Один из милиционеров запретил нам покидать салон.

— Во время пребывания на балконе вы не заметили там ничего подозрительного?

Пани Зося ехидно улыбнулась.

— Когда я проходила около двери комнаты пана Крабе, слышала, как он несколько раз повторил: «Не беспокойся, дорогая, мы справимся с этим, все будет хорошо». Мне было страшно интересно, кому он говорит эти слова, и я заглянула туда сквозь щелочку в портьере. Представьте себе, что это был наш литератор. Он держал в объятиях пани профессора, гладил ее по голове, а она плакала. Ведь это взрослые люди, достаточно умудренные жизнью. У нее двое взрослых детей… Я сразу заметила, что за ужином она сидела как оглушенная, а несколько дней до этого была удивительно взволнована и обеспокоена. Одно должна признать: они прекрасно скрывали свои отношения. Даже я не догадалась, что между ними что–то есть…

Тут полковник уже не выдержал и громко расхохотался. Пани Зося, думая, что офицер милиции разделяет ее точку зрения, тоже улыбнулась. Подпоручник повернулся к старшему коллеге:

— У вас будут вопросы, пан полковник?

— Я хотел бы спросить пани о некоторых мелочах. Во–первых, часто ли вы приезжаете в Закопане?

— Каждый год регулярно в октябре, иногда в зимние месяцы.

— Давно ли вы знаете теперешних гостей пансионата?

— О, да! Почти все они приезжают в октябре на «золотую осень» в горы. Пана Крабе я встречаю здесь уже четвертый раз. Редактор Бурский бывает здесь каждый год уже десять лет. Загродские приезжают постоянно. Адась тоже частый гость. Пан Земак появляется обычно в середине сентября и живет до середины октября. В этом году приехал немного позднее. Только пани профессор я вижу в первый раз.

— Возвращаясь после ужина наверх, вы видели инженера Жарского, ремонтирующего телевизор?

— Видела, потому что заходила в салон.

— Зачем?

— Хотела уговорить Адама, чтобы он пошел на дансинг.

— Но вы же условились с двумя молодыми людьми?

— Ну и что? С Адасем было бы еще веселей. Он очарователен в обществе и великолепно танцует. Те двое гораздо лучше чувствуют себя на лыжах, чем на паркете во время твиста.

— Вы говорили с инженером?

— Я предложила ему пойти с нами в «Ендрусь», но он только буркнул: «Зачем? У тебя есть твоя «гуральская гвардия». Я ответила, что хотела доставить ему удовольствие, и пошла к себе.

— Пан Жарский невежливо с вами обошелся.

— Он просто ревнует. В прошлом году мы с ним подружились, одна ведьма даже примчалась со своими сплетнями к моему мужу. Мне пришлось потом объяснять Ендрусю, что там не было ничего плохого, просто симпатия, основанная на взаимопонимании двух родственных душ. Адась думал, что в этом году будет то же самое, но тут появились Яцек и Хенек, поэтому инженер сердится на меня, делая вид, что его это совершенно не касается.

— Расскажите мне еще, как вы вели себя, когда обнаружили Доброзлоцкого?

— Когда пани Рузя сбежала сверху, крича, что ювелир лежит в луже крови, все побежали наверх. Когда я увидела большое красное пятно, мне стало плохо и я потеряла сознание. Помню, что меня подхватил Адась. Очнулась я уже в своей комнате. Там были пан Крабе и инженер. Инженер сразу вышел, а пан Крабе остался до тех пор, пока я не почувствовала себя лучше. Я выпила стакан воды и вышла в коридор. Пани профессор накладывала повязку на голову пана Доброзлоцкого. Потом все сошли вниз, и я вместе с ними. Наверху остались директор и пани Роговичова. В салоне инженер включил телевизор. Шла «Кобра», но никто ее не смотрел.

— Все были тогда в салоне?

— Да. Директор тоже пришел и спрашивал у Яся, позвонил ли он в милицию и в «скорую помощь», и сказал, что пан Доброзлоцкий жив и, наверное, будет жить. Потом пришли мои мальчики. Яцек и Хенек. Но, разумеется, уже и речи не могло быть о дансинге. Редактор посоветовал им поскорее уйти из «Карлтона». Вскоре приехала «скорая помощь», а через несколько минут — милиция. Один из милиционеров задержал нас в салоне.

— А до нашего приезда никто не выходил из салона?

— Выходили. Почти все. Мы были очень взволнованы. Это обычно проявляется определенным образом. Туалет пользовался большим успехом, все курили, некоторые принесли запасы курева из своих комнат.

— Вы помните, кто выходил из салона?

— Помню. Пан Крабе принес пачку «Вавеля», потому что в Закопане невозможно достать никаких хороших сигарет. Их, видимо, покупают чехи и венгры. Инженер также выходил за сигаретами, он живет на первом этаже. Пани Рузя выходила на кухню, она принесла нам горячий кофе.

— И последний вопрос: пан Доброзлоцкий поддерживал приятельские отношения с кем–то из лиц, находящихся сейчас в «Карлтоне»?

Пани Зося задумалась.

— Близких, по–моему, ни с кем, хотя всех давно знал. Меня он знал, самое малое, лет пять. Знаю, что всегда с большим уважением говорил о пане Крабе. Над паном Земаком он слегка посмеивался, но тоже считал его очень способным художником, хотя немного манерным и излишне стремящимся к оригинальности и современности. Знаю, что с редактором Бурским он поддерживал дружеские контакты в Варшаве. Они бывают друг у друга и играют в бридж. Инженера Жарского пан Доброзлоцкий тоже знал много лет. Не раз ему объяснял, что надо посвятить себя либо искусству, либо технике. Гоняясь за двумя зайцами, Адась, по мнению ювелира, ничего не поймает.

— Не понимаю…

— Жарский работает в металлургии, но как любитель он пишет песенки, поэтому он и принадлежит к обществу, членами которого мы являемся.