— Что вы могли бы рассказать нам о событиях, которые произошли в пансионате после ужина? — спросил подпоручник.

— Боюсь, что немного. Со вчерашнего дня изображение в телевизоре было отвратительным, а сегодня днем он окончательно испортился. В жизни «Карлтона» это маленькая трагедия, особенно в четверг, когда все ждут «Кобру». Поскольку я немного разбираюсь в телевизорах, я решил его отремонтировать. Быстро поужинав, не допив даже чай, я приступил к работе. Мне удалось наладить эту коробку только перед девятью часами. Но в результате оказалось, что я напрасно трудился, потому что так никто и не стал смотреть «Кобру».

— После ужина вы все время были в салоне до девяти часов?

— Два раза я выходил ненадолго.

— Зачем?

— Сначала ходил на кухню. Там есть чуланчик с разными инструментами. Мне нужны были плоскогубцы и отвертка. Я принес их в салон и начал действовать. Но отвертка была большая и не подходила к шурупам телевизора. Мне пришло в голову, что у пана Доброзлоцкого, наверное, есть долото. Я пошел к нему, но напрасно. Он ничем не мог мне помочь, поэтому я вынужден был действовать с помощью обыкновенного перочинного ножа.

— Когда вы были у Доброзлоцкого?

— Сразу после окончания ужина. Сначала я пошел в салон, снял крышку телевизора и пошел в подвал за инструментами. Попробовал воспользоваться принесенной отверткой. Но так как она не подходила, поднялся наверх.

— В столовой кто–то еще был?

— Я не заглядывал в столовую. Проходя по коридору, видел одну Рузю.

— Прошу вас рассказать подробно о вашем пребывании в комнате ювелира.

— Тут нечего особенного рассказывать. Я постучал и, услышав «прошу», открыл дверь. Даже не заходил внутрь. Пан Доброзлоцкий сидел в кресле и читал книгу. Я спросил, есть ли у него маленькая отвертка или маленькое долото. Ювелир ответил, что у него есть только резец для работы по металлу, но он не подойдет для отвертывания шурупов. Я извинился и закрыл дверь.

— Дверь на балкон была открыта?

— Я не заметил, но, наверное, нет, потому что был бы сквозняк. Я ведь стоял в открытой двери, но не чувствовал сильного движения воздуха.

— А шкатулка стояла на столе?

— Нет. Хотя, может быть. Нет, по–моему. Я точно помню. На столе стояла обычная шкатулка с гуральской резьбой. Она была открыта, и я заметил в ней какие–то украшения, вроде тех, которые пан Доброзлоцкий продал сегодня утром на вершине Гевонта.

— А сколько примерно было времени?

— К сожалению, я не смотрел на часы. Вообще, что касается времени, я не смогу дать вам никакой информации. Я торопился, чтобы как можно скорее исправить этот несчастный телевизор и ни на что не обращал внимания. Только после работы я взглянул на часы.

— Кто–нибудь был тогда у Доброзлоцкого?

— Нет. Он был один и читал книгу.

— А в кухне вы кого–нибудь заметили?

— Да. Там был повар и две помощницы. Мы перебросились несколькими словами насчет телевизора. Повар предложил принести аппарат из «Соколика», если мне не удастся исправить этот.

— Направляясь к Доброзлоцкому или возвращаясь от него, вы кого–нибудь встретили?

— Нет. Никого. Но это же был один момент. Я быстро поднялся на второй этаж и сразу вернулся в салон, чтобы не терять времени. Я боялся, что не смогу его починить и придется приносить другой аппарат, это бы затронуло мое самолюбие. Раз уж я взялся за эту работу, было бы стыдно ее не выполнить.

— Понимаю вас, пан инженер. А во время вашей работы к вам никто не заглядывал?

— Да, конечно. Один раз кто–то заглянул, но когда я поднял голову от телевизора, уже никого не было. Кроме того, заходила пани Зося.

— Что ей было нужно?

— Она собиралась на дансинг с двумя поклонниками. Но этого ей казалось мало, и она хотела и меня привлечь к своей свите.

— По–моему, вы давно знакомы?

— Раз или два мы встречались в «Карлтоне» в прошлые года.

— Я думал, что это старый флирт или старая любовь.

— Вы ошибаетесь. Я не люблю толкотни.

— Больше никто не заглядывал?

— Пани Медзяновская тоже заходила в салон. Мы перебросились несколькими словами, и она быстро ушла, чтобы не мешать мне работать.

— Пани Медзяновскую вы знаете тоже по «Карлтону»?

— Нет. Мы были знакомы до этого. Мы оба из Вроцлава. Ее брат инженер и работает со мной на одном заводе. Она до недавнего времени также работала во Вроцлаве. Только три года, как Медзяновская переехала в Варшаву и стала работать у американцев.

— Вы видели когда–нибудь этот молоток?

— Разумеется. Это молоток из чулана с инструментами в подвале. Сегодня пани Медзяновская чуть не сломала ноги, запнувшись об него. Потом пани Зося воинственно размахивала им, а затем бросила на канапе в холле.

— Когда вы шли к Доброзлоцкому просить отвертку, этот молоток лежал в холле?

— Я его не заметил. Но я, действительно, не обращал внимания на то, что меня окружало, потому что был полностью поглощен этим проклятым телевизором, но если бы он был на виду, то я наверное, его заметил бы. Он слишком бросался в глаза на красном фоне обивки канапе. Тем более что холл у нас небольшой и там горит сильная лампа. Скорее всего, его там не было.

— А видели вы Яцека Пацыну, входящего или выходящего из «Карлтона»?

— Входящего не заметил, выходящего тоже заметить было бы трудно, так как он имел обыкновение покидать некую комнату в позднее ночное время. И то не через дверь, как нормальные люди, а при помощи прыжка с балкона на террасу. Иногда он поднимается наверх очень романтично, как Ромео к своей Джульетте, по приставной лестнице. Мне даже жаль, что он не играет на мандолине и не поет серенад. Я бы тогда имел дополнительное удовольствие кроме внезапного пробуждения ночью от его прыжка на террасу. Я не раз срывался с кровати, уверенный в том, что началось землетрясение. Однако мне не хочется распускать ненужных сплетен, может быть, мы сменим тему? Я видел обоих поклонников нашей кинозвезды, но уже после трагедии. Они пришли в салон, чтобы забрать пани Захвытовыч на дансинг.

— А перед этим, около восьми часов, вы не видели Яцека?

— Я ведь уже объяснил, что нет. Что я мог увидеть, сидя в салоне над телевизором? С этого места не видна даже дверь в мою комнату, хотя она находится на расстоянии метра от входа в салон.

— Жаль. Вы единственный человек, который все время был на первом этаже. Если бы мы знали, кто и когда поднимался по лестнице, кто и когда спускался сверху и когда исчез этот молоток, то были бы близки к развязке.

— Мне очень жаль, но больше я ничего не могу сказать.

— А кого из гостей «Карлтона» вы знаете ближе?

— Прежде всего, как я уже говорил, пани Медзяновскую. Мы работали вместе с ней в одной организации.

— Какой?

— В одном из центров торговли с зарубежными странами.

— А что там делала пани Медзяновская?

— Официально она считалась советником. Занималась корреспонденцией на иностранных языках, потому что хорошо владеет английским, немецким, французским и даже чешским.

— А потом она оставила эту работу?

— Разумеется. Когда она завязала контакты с иностранцами, то перешла на работу в американский концерн, поставляющий Польше машины. Ей предложили там хорошие условия, потому что она уже неплохо разбиралась в этой отрасли. Американцы ей хорошо платят, но это им окупается. Они узнали, что мы вынуждены вести с ними переговоры, потому что без определенных американских машин мы не можем выпускать некоторую продукцию. Нет ничего странного, что до сих пор концерн США благодарен этой женщине и платит ей зарплату, хотя она, собственно, ничего не делает.

Полковник слегка улыбнулся.

— Хорошо устроилась. Можно позавидовать!

— И есть чему. Зарплата в долларах. Подарки и соответствующее положение.

— Она замужем?

— Разведена. Ее муж, говорят, воевал в Армии Крайовой и через год или два после войны смылся за границу. Оттуда он уже не вернулся, только прислал документ о разводе. Впрочем, и пани Бася не теряла даром времени. Только потом она связалась с иностранцами.