— Во время каждого допроса, — вздохнул подпоручник, — мне кажется, что я уже знаю, кто преступник. Но показания каждого последующего разбивает эти улики и указывает новый след — только для того, чтобы и тот оказался ложным при следующем допросе. И так происходит постоянно.

— Это известно из математики, — заметил полковник, — задача как будто имеет несколько правильных решений. Но это только видимость, потому что настоящее решение только одно. Мы встретились в этом деле с подобным явлением, но разгадка только одна. Потом она покажется нам очень простой и легкой. А пока мы блуждаем по ложным следам. В эту минуту мы знаем, что за двадцать минут до происшествия в комнате ювелира находился редактор Бурский. Нам не остается ничего иного, как послушать его. Может быть, он подскажет нам какой–нибудь важный факт для решения этой задачи.

Подпоручник попросил пригласить в столовую редактора Анджея Бурского.

Глава десятая

В противоположность большинству допрашиваемых Анджея Бурский хотел подчеркнуть своим поведением, что контакты с милицией для него вещь обычная и что допрос носит характер дружеской беседы. Поэтому с большой самоуверенностью он занял место напротив подпоручника, заложил ногу за ногу и осмотрелся вокруг.

— Как приятно, — сказал он, — что наконец–то я имею возможность лично познакомиться с опорой Главной комендатуры, известным полковником Эдвардом Лясотой. Я много слышал о вас от вашего общего приятеля, полковника Влоховича. Генерал также очень положительно отзывался о вас.

Полковник, не говоря ни слова, слегка кивнул головой.

— Как у вас идут дела? Уже есть какие–то следы? Признаюсь, что для меня, журналиста, это счастливое стечение обстоятельств — оказаться в самом центре такого важного дела. Некоторые мои коллеги дорого бы заплатили, чтобы оказаться на моем месте. Согласитесь, подпоручник, что вы не уделили бы никакой информации журналистам, кроме короткого сообщения о нападении и похищении ценных украшений? А тем временем я сижу здесь с вами, и мы вместе думаем над решением этой загадки. Это неслыханная удача. Я чувствую, что мой отчет будет бестселлером! Может быть, даже свою следующую повесть я посвящу этим событиям! Разумеется, соответственно приукрасив ее, потому что действительность обычно бывает слишком проста и легка для разгадки. А в настоящем детективе читатель должен от первой до последней страницы биться над поисками преступника, чтобы в конце убедиться, что все его предположения были ложными, потому что разгадка совсем иная. Кого вы подозреваете?

— Мы, собственно, пригласили вас сюда, — заметил подпоручник, — не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы, а чтобы услышать ответы на несколько наших.

Бурский небрежно махнул рукой.

— К сожалению, я ничего не знаю, но зато у меня есть несколько интересных концепций. Вы же должны согласиться с тем. что прекрасная Зосенька замочила здесь свои пальчики?

— Вы так думаете?

— А как же иначе? Живет рядом. Прекрасно ориентируется в привычках ювелира. Была с ним в большой дружбе, а он питал к ней сентиментальные чувства. Она, впрочем, интересуется всем и должна знать, кто с кем и что делает. Подглядывание за другими, наряду с неразборчивостью в своих флиртах и желанием произвести впечатление на окружающих, является ее главным занятием.

— Вижу, что пани Захвытович не пользуется вашей симпатией?

— Чем мне может нравиться подобная… артистка?

— Но почему вы утверждаете, что это она похитила ценности?

— А кто еще мог бы это сделать?

— Например, вы. Вы, похоже, были последним человеком, с которым разговаривал ювелир перед нападением.

Бурский внезапно лишился дара речи, но постарался быстро преодолеть замешательство и неискренне рассмеялся.

— Панове в шутливом настроении.

— Напротив, я говорю серьезно. Вы один из подозреваемых, причем наиболее серьезно подозреваемых.

— Чушь, — журналист пожал плечами.

— В 20.40 вы находились в комнате ювелира. После вас никто не видел Доброзлоцкого до того момента, когда он был найден с разбитой головой.

— Никто его не видел? Но ведь пан Доброзлоцкий вышел из комнаты вместе со мной и пошел вниз. Сказал, что идет звонить по телефону и напомнить Рузе, чтобы она принесла ему чашку чая, чтобы запить лекарство. Спросите горничную, она должна это подтвердить.

— Что из того, что она подтвердит? Вы знали, что он вышел из комнаты только на минуточку. Вы могли затаиться там и ждать его с молотком в руках.

— Но я пошел наверх, — на лбу журналиста проступили капли пота, — в свою комнату. Это видела пани Медзяновская, которая как раз вышла из своей комнаты и пошла вниз.

— А кто поручится нам, что через полминуты вы не сошли на второй этаж? Может быть, именно тогда вы решились на убийство, вернулись наверх, чтобы взять молоток?

— Но молоток ведь лежал внизу. В холле на канапе. Все его там видели.

— Откуда вы знаете, что именно с этим молотком совершено нападение?

— Я провел столько времени в ожидании своей очереди, что невольно кое–какие сведения достигли моих ушей. Директор говорил, что милиция нашла молоток со следами крови. Потом пани Зося зашла за плащом и рассказала, как вы выпытывали ее об этом молотке, и заявила, что если бы она только могла предположить, что из этого выйдет, ни за что не подняла бы его со ступенек.

— Зачем вы пошли к ювелиру?

— Как посредник. Этот сумасшедший, я, разумеется, говорю о нашем художнике Земаке, не нашел ничего лучше, кроме как пойти к Доброзлоцкому и оскорбить его последними словами. Он так кричал, что было слышно на третьем этаже.

— Что между ними произошло?

— В том–то и дело, что ничего. Пан Земак представляет крайне современные взгляды на искусство. И старается также навязать их окружающим. Украшения, изготавливаемые по старым образцам, не могли понравиться художнику. Уже после обеда он сказал мне, что не понимает, для чего Доброзлоцкий занимается такими вещами, если у него есть возможность сделать из этого золота и бриллиантов нечто такое, чего никто еще никогда не видел — настоящее произведение искусства. Зная манию пана Земака, я не стал с ним спорить, только молча с ним соглашался. Однако художник не успокоился и после ужина побежал к ювелиру. Он заявил ему, что следует взять молоток и разбить все это свинство, а вместо этого создать произведения действительно достойные второй половины двадцатого века. А так как ювелир изо всех сил противился этим проектам, Земак вышел из себя и оскорбил Доброзлоцкого.

— Значит, единственной причиной этой ссоры были противоречия во взглядах на искусство?

— Да, это так. После устроенного скандала Земаку, как говорится, полегчало. Он вернулся в комнату, но вскоре начал жалеть о своем поведении. В сущности, это хороший малый, хотя и сумасброд. Он пришел ко мне, чтобы я уладил это дело. Я посоветовал ему пойти еще раз к Доброзлоцкому и извиниться перед ним, но художник застыдился и отправил меня, как посла.

— А что сказал ювелир?

— Он совершенно не сердился. Ведь он же хорошо знает художника. Признался, что редко когда так искренне потешался, как в тот момент, когда Земак с криком «ремесленник, обычный ремесленник» хлопнул дверью. Это действительно должно было смешно выглядеть.

— А, находясь в комнате ювелира, вы не заметили этот молоток? Может быть, Земак, отправляясь к Доброзлоцкому, в самом деле взял с собой молоток, чтобы разбить украшения?

— Не видел. Впрочем, Земак вряд ли взял с собой молоток, он не настолько наивен, чтобы поверить, что его аргументы могут произвести на ювелира такое впечатление, что он захочет уничтожить свою работу, создав взамен нечто во вкусе художника. Просто Земак побежал к Доброзлоцкому, чтобы устроить там скандал и разрядиться. Он был бы просто несчастен, если бы ювелир вдруг признал его правоту.

— А вы сказали Земаку, что ювелир не таит на него зла?

— Нет. Я хотел, чтобы художник немного помучился. Для него это было бы неплохо, потому что из–за своего поведения и склонности к скандалам он иногда бывает невыносим.