"КТО ЭТО КОНСТЕБЛЬ ЖВАЧКА? " — спросил Неуклюжая-Выпечка.

«Здесь внизу, мистер.»

Человек бросил взгляд на Жвачку.

«НО ВЫ! ГНОМ! Я НИКОГДА…»

"Станьте 'смирно', когда вы разговариваете со старшим офицером. " — заревел Жвачка.

"Послушайте, в Дозоре нет ни гномов, ни троллей, ни людей. " — сказал Двоеточие. — "Только Дозорные. Слышите!

Так всегда говорит капрал Морковка. Разумеется, если вы желаете служить в отряде констебля Осколка…"

"МНЕ НРАВЯТСЯ ГНОМЫ. " — поспешно сказал Неуклюжая-Выпечка. "ТАК ВСЕГДА БЫЛО. НО ТОЛЬКО НЕ ЗДЕСЬ. НИ ОДИН. В ДОЗОРЕ, ВОЗРАЖАЮ. " — добавил он после секундного размышления.

"Вы быстро усваиваете. Вы пройдете длинный путь в этой армии настоящих мужчин. " — сказал Жвачка. «В один прекрасный день вы обнаружите фельдмаршальскую железяку где-нибудь у себя в носовом платке. Сомкнуть строй! Грудь вперед!»

"Пятый новобранец пока что. " — сказал Двоеточие капралу Валету в то время, как Жвачка со своим новым подчиненным удалились в темноту. — «Даже Декан Университета пытался вступить.»

«Потрясающе.»

Любимица обменялась взглядами с Гасподом.

"Осколок без сомнения выстраивает их в ряд с помощью кулаков. " — сказал Двоеточие.

"Через десять минут они глина в его руках. Подумай только. " — добавил он. — «все что угодно, через десять минут глина в его руках. Припоминаю своего чертового сержанта, который был у нас, когда я только вступил в армию…»

"Он был крутым? " — сказал Валет, подкуривая сигарету.

"Крутым? Бог мой! Тринадцать недель сплошных страданий, что было, то было! Каждое утро пробежка на десять миль, по уши в грязи половину времени, а он без умолку верещит и кроет нас день-деньской! Однажды он заставил меня всю ночь напролет чистить унитазы зубной щеткой! Чтобы поднять нас с постелей, он колотил всех палкой с шипами! Мы должны были прыгать сквозь обручи, мы смертельно его ненавидели и могли бы выпустить ему кишки, если у кого-нибудь хватило бы духу, но разумеется никто не отважился. Он предоставил нам три месяца живой смерти. Но… знаешь… после выпускного парада… мы, глядя на самих себя, все в новеньких мундирах, и вообще, наконец-то настоящие солдаты, глядя какими мы стали… ну, мы увидели его в баре, и… не думал, что придется рассказать тебе… " Любимица с Гасподом увидели, как Двоеточие вытер подозрительную слезу.

"… я с Гудком Джексоном и Боровом Картофелем подкараулил его в переулке и избили до полусмерти, так что у меня костяшки три дня ныли. " — Двоеточие прочистил нос. «Счастливые денечки… хочешь тянучку, Валет?»

«Не беспокойся, особого желания нет, Фред.»

"Дайте одну маленькой собачке. " — попросил Гаспод.

Двоеточие дал, а потом долго удивлялся почему.

"Видишь? " — сказал Гаспод, разгрызая тянучку своими ужасными зубами. — «Я — неподражаем. Неподражаем.»

«Лучше молись, чтобы Большой Фидо ничего не пронюхал.»

— сказала Любимица.

"Не-а. Он меня не тронет. Я его беспокою. У меня есть Власть. " Он яростно почесал ухо. «Послушай, тебе не стоит здесь появляться, нам лучше уйти и…»

«Нет.»

"История моей жизни. " — сказал Гаспод. — "Это Гаспод.

Дайте ему пинка."

"А я думала, что у тебя была большая счастливая семья, куда можно вернуться. " — сказала Любимица, открывая толчком дверь.

"Что? Ах, да. Конечно. " — поспешно сказал Гаспод. «Да. Но я люблю мою независимость. Я мог бы мигом оказаться дома, если только пожелал.»

Любимица промчалась наверх по лестнице и открыла лапой ближайшую дверь.

Это была спальня Морковки. Его запах, какой-то золотисто-розовый цвет заполняли ее от края до края.

На стене, аккуратно приколотый, висел чертеж шахты гномов. На другой стене висел огромный лист дешевой бумаги, на котором была нарисована, с многочисленными перечеркиваниями и помарками, карта города.

Перед окном, там где здравомыслящий человек мог бы его поставить, чтобы обладать всеми возможными преимуществами имеющегося света и не испытывать нужды тратить свечей из городского бюджета, стоял маленький стол. На нем лежала бумага и стоял стаканчик с карандашами. Там же в комнате стоял старый стул, под шатающуюся ножку которого был подложен свернутый листок бумаги.

В комнате отсутствовал комод с одеждой и тем самым напомнившая Любимице комнату Бодряка. Это было место, куда кто-то приходил спать, но не жить. Любимица задумалась, а было ли время, когда любой Дозорный был по-настоящему свободен от службы. Она не могла представить сержанта Двоеточие в гражданской одежде. Если вы были Дозорным, то оставались им все время, что являлось выгодной сделкой для города, ибо он платил вам за службу в Дозоре только за десять часов в день.

"Отлично. " — сказала она. — «Я могу взять простыню с кровати. Закрой глаза.»

"Зачем? " — спросил Гаспод.

«Во имя благопристойности.»

Гаспод поперхнулся от удивления, а затем сказал. — «Помаю. Да-а, я мог бы увидеть твою суть. Поверь, тебе не заставить меня глядеть на обнаженную женщину, нет-нет. Строить глазки. Сумасшедшая мысль. Поверь, поверь мне.»

«Ты понимаешь, о чем я говорю?»

"Обо мне нельзя сказать, что я так поступаю. Отнюдь нет. Одежда никогда не была тем, что ты могла бы назвать собачьей вещью, достойной быть надетой ею. " Гаспод почесал ухо. «Впрочем здесь присутствуют два метасинтаксических варианта. Прости.»

«У тебя это совсем по-другому. Ты же знаешь, кто я. В любом случае псы обыкновенно обнажены.»

«А потому люди…»

Любимица превратилась в женщину.

Уши Гаспода от ужаса прижались к голове. Сам того не замечая, он завыл.

Любимица выпрямилась.

"Знаешь, что хуже всего? " — сказала она. — «Это мои волосы. Их с трудом можно распутать. И мои ноги покрылись грязью.»

Она стащила с кровати простыню и завернулась в нее, как в импровизированную тогу.

"Ну. " — сказала она. — «Ты видел на улице и хуже, Гаспод?»

«Что?»

«Можешь открыть глаза.»

Гаспод моргнул. Любимица в обеих ипостасях имела прекрасный вид, но вторая или две одновременно, когда телесный облик мчался от одной станции к другой, совсем не был столь достопримечателен, чтобы вам захотелось увидеть его на полный желудок.

"Я думал, что ты свернешься на полу, хрюкая, отращивая волосы и распрямляясь. " — промычал он.

Любимица посмотрела в зеркало на свои волосы, удерживая в памяти свой ночной облик.

«Но зачем?»

«Вся эта дребедень… не причиняет тебе вреда?»

«Это немного напоминает как-будто чихаешь всем своим существом. Как ты думаешь, у него есть гребень? Я имею в виду гребень? Ведь у каждого есть гребень…»

«Взаправду… огромный… чих?»

«Могла бы сгодиться и одежная щетка.»

Они замерли от скрипа открываемой двери.

Вошел Морковка. Он не заметил их в темноте, а побрел к столу. Чиркнула спичка… вонь серы… а затем он зажег свечу.

Он сдвинул со лба шлем, а потом окончательно снял его с головы, так что тот повис у него на плечах.

Они услышали, как он бормочет. — «Не может быть что это правда?»

"Что не может? " — спросила Любимица.

Морковка резко обернулся вокруг. «Что вы здесь делаете?»

"Ее униформу украли, пока мы шпионили в Гильдии Убийц. " — сообщил Гаспод.

"Мою униформу украли. " — сказала Любимица. — "пока я находилась в Гильдии Убийц. Шпионя. " Морковка по-прежнему разглядывал ее. "там был один старикан, бормотавший без умолку. " — с отчаянием продолжала она.

«Как зубрилка? Рука тысячелетий и коротышка?»

«Да, именно так…»

"Скверный Оле Рон. " — вздохнул Морковка. — «наверное продал ее за выпивку. Впрочем я знаю, где он живет. Напомните мне, чтобы я сходил и поговорил с ним, когда будет свободное время.»

"Не хотите ли спросить у нее, во что она одевалась, когда была в Гильдии. " — сказал Гаспод, забившись под кровать.

"Заткнись! " — сказала Любимица.

"Что? " — спросил Морковка.

"Я разузнала о комнате. " — быстро сказала Любимица. «некто, именуемый…»