Давно ли я лежал там, укутанный теплым одеялом? Болела рана. Я слышал звуки шагов, тихие голоса за стеной. До меня донесся голос отца.

— Прошу простить меня, господин комиссар, — говорил он, — но я сам не знаю, где сейчас мой сын. Думаю, он убежал в Иран и в настоящее время скрывается у своего дяди. Искренне сожалею, господин комиссар.

— Против вашего сына, — рокотал в ответ бас комиссара полиции, возбуждено уголовное дело. Он обвиняется в убийстве. Уже подписан ордер на его арест. Мы отыщем и арестуем его пусть даже в Иране.

— Я могу только приветствовать это, потому что не сомневаюсь — мой сын невиновен, и любой суд оправдает его. Убийство насильника никогда не считалось преступлением. И кроме того…

В соседней комнате воцарилась тишина, и мне показалось, что я слышу шелест новеньких купюр.

— Конечно, конечно, — зарокотал опять комиссар. — Ох, уж эта молодежь! Горячие головы! Чуть что — сразу за кинжал. Я — лицо официальное, но как отец прекрасно вас понимаю. Вашему сыну не следует больше появляться в Баку. А приказ о его аресте я все же вынужден буду переслать в Иран.

Затем послышался звук удаляющихся шагов и снова тишина…

Изящные буквы на ковре переплетались, создавая загадочный лабиринт. Я попробовал проследить взглядом за причудливой линией, которая, изгибаясь, образовывала букву «нун», но опять почувствовал приступ головокружения и потерял сознание.

Продолжалось это недолго. Сознание постепенно возвращалось ко мне, и я видел склонившиеся надо мной незнакомые лица, слышал шепот, но не мог различить слов.

Когда же сознание окончательно прояснилось, я увидел улыбающихся Ильяс бека и Мухаммеда Гейдара. Оба они были в мундирах. Я с трудом поднялся и сел в постели.

— Вот, зашли попрощаться. Отправляемся на фронт.

— Как?

Ильяс бек грустно поправил ремень и начал рассказ:

— В ту ночь я доставил княжну Нино домой. Всю дорогу она не проронила ни слова. Я сдал княжну родителям и отправился в казармы. А через несколько часов все стало известно. На Меликова страшно было смотреть. Он заперся в своем кабинете и пил. На коня своего даже смотреть не стал, а вечером вообще приказал пристрелить его. Наутро он подал рапорт с просьбой отправить его на фронт. Отцу пришлось как следует похлопотать за нас, но добился он только того, что дело не было передано в военный трибунал. Потом пришел приказ о переводе нас в действующую армию. Причём на передовую.

— Простите меня, друзья. Это я во всем виноват!

Но друзья в один голос запротестовали:

— Нет, нет, ты — герой. Ты вел себя, как мужчина. Мы гордимся тобой.

— А как Нино? Вы видели ее?

Ильяс бек и Мухаммед Гейдар помрачнели.

— Нет, не видели.

Ответ прозвучал очень сухо, и я не стал больше говорить об этом.

— Не тревожься за нас, — улыбнувшись, сказал Ильяс бек. — Мы как-нибудь устроимся и на передовой.

Мы рассмеялись, обнялись на прощание, и друзья ушли.

Я снова почувствовал подступающую слабость и упал на подушки. «Бедные мои друзья! — думал я, блуждая взглядом по рисунку на ковре. — У них из-за меня неприятности…»

Липкое полузабытье опять затянуло меня. Как в тумане, возникало перед моими глазами то смеющееся, то печальное лицо Нино. Чьи-то руки тормошили меня.

— Надо дать ему анашу, — сказал кто-то на персидском. — Очень помогает при душевных муках.

В губы мне вложили янтарный мундштук, я вновь погрузился в полудрему и откуда-то издали слышал чей-то голос:

— Почтенный хан, я потрясен обрушившимся на нас несчастьем. Сейчас я хочу только одного — чтобы наши дети поженились как можно скорей.

— Но, дорогой князь, Али хан не может сейчас жениться. Он — кровник. Ведь Нахараряны объявили нас кровными врагами. Жизнь моего сына ежеминутно подвергается смертельной опасности, поэтому я отправил Али хана в Иран. В настоящее время он никак не может жениться на вашей дочери.

— Я умоляю вас, Сафар хан, неужели мы не сумеем защитить наших детей? Они могут уехать отсюда хоть в Индию, хоть в Испанию. Поймите, Сафар хан, честь моей дочери запятнана, и лишь брак может спасти ее доброе имя.

— Но ваша светлость, разве Али хан запятнал честь вашей дочери? К тому же вы всегда найдете для княжны жениха среди русских или армян.

— Хан, мы могли бы представить это просто как невинную прогулку, и никто бы ничего не заподозрил. Ваш сын поспешил. Он слишком погорячился и должен исправить свою ошибку.

— Как бы там ни было, Али хан — кровник, он не может жениться.

— Но, Сафар хан, поймите меня, я ведь тоже отец…

Голоса умолкли. Наступило долгое, тягостное молчание. Я глядел на крупинки анаши, напоминающие муравьев.

Наконец, пришел день, когда с меня сняли повязки. Я осторожно коснулся рубца. Это первая рана, нанесенная мне врагом. Я поднялся с постели и, все еще ощущая слабость в ногах, медленно прошелся по комнате. Слуги почтительно стояли в стороне, готовые в любой момент броситься мне на помощь.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел отец. Слуги тотчас вышли.

Я серьезно поглядел на него, ожидая, что он скажет.

— К нам каждый день приходят из полиции, — сказал он после некоторого молчания. — И, кстати, не только они разыскивают тебя. За тобой охотятся все Нахараряны. Пятеро из них уже уехали в Иран. Да, чуть не забыл, — отец усмехнулся, — Меликовы тоже объявили тебя своим кровным врагом. Из-за гнедого. А друзей твоих отправили на фронт. — Он еще немного помолчал и добавил: — Я расставил вокруг дома двадцать человек охраны.

Я стоял, опустив голову, не произнося ни слова. Рука отца легла мне на плечо.

— Я горжусь тобой, Али хан, горжусь. — Голос отца звучал ласково. — На твоем месте я поступил бы так же.

— Ты доволен мной, отец?

— Я очень доволен тобой, — ответил он, потом обнял меня и, глядя прямо в глаза, спросил: — Но объясни мне, почему ты не убил ее?

— Не знаю, отец… Я был слишком измучен.

— Лучше бы ты убил ее. Впрочем, теперь уже поздно говорить, об этом. Но я тебя не корю за это. Мы все, вся семья гордимся тобой.

— Что же теперь будет, отец?

Он прошелся по комнате и со вздохом сказал:

— Здесь ты, конечно, оставаться не можешь. И в Иран тебе ехать нельзя. Тебя разыскивают полиция и две могущественные семьи. Будет лучше, если ты уедешь в Дагестан. Поживешь в каком-нибудь глухом ауле, где тебя никто не найдет. Ни полиция, ни армяне не посмеют сунуть туда нос.

— И до каких пор я останусь там?

— Ты пробудешь там долго, Али хан. До тех пор, пока полиция не закроет дело, а враждующие семьи помирятся со мной. Я навещу тебя.

Той же ночью в сопровождении надежной охраны я отправился в путь…

Здесь, в доме Кази Муллы я находился под надежным покровительством дагестанского гостеприимства. Жители аула знали, что я — кровник, и это придавало мне в их глазах ореол героя и мученика. Я был окружен незримой, но постоянной заботой хозяина дома и его домочадцев. Кто-то следил за тем, чтобы в моем кальяне табак всегда был смешан с анашой.

Курил я много, уносясь в волнах призрачных видений. Стараясь отвлечь меня, Кази Мулла без умолку болтал.

— Не засыпай, Али хан! Послушай, что я расскажу тебе. Ты знаешь историю Андалала?

— Андалала? — вяло повторил я.

— Да ты хоть знаешь, что такое Андалал? Знаешь ли ты, что шестьсот лет тому назад Андалал был большим и сильным селом. Правил здесь очень добрый, умный и храбрый хан. Но разве народ когда-нибудь ценит свое счастье? Не понравилось людям, что у них такой мягкий и добрый правитель, пришли они к хану и сказали: «Ты надоел нам, убирайся отсюда!» Горько стала хану слышать эти несправедливые слова, заплакал он, потом простился с родными, сел на коня и отправился в Иран. Там он поступил на службу к шаху и, благодаря своему уму, смог в скором времени достичь высокого положения. Шах очень ценил его советы и всегда прислушивался к ним. Хан же стал великим полководцем, покорил для шахской короны много земель. Но, несмотря на все почести и богатство, он не мог забыть несправедливости андалалцев, и обида на Андалал не унималась в его сердце. После долгих размышлений он решил уговорить шаха совершить поход на Андалал, чтобы смести его с лица земли.