Мати приподняла руку, тупо уставилась на ладонь с разведёнными пальцами, словно конечность принадлежала не ей. Свет вокруг померк, она оказалась в самой закопчённой городской печи, откуда не вычищают золу вот уже целую вечность. Где-то вдалеке слышались голоса, её даже вроде как звали по имени, но Мати не могла вкурить, откуда в этой черни известно её имя? Когда поняла, что узнаёт голоса, в печи вспыхнуло пламя, дохнуло смогом, да так, что потекли слёзы. Мати попятилась, оступилась и плюхнулась на пятую точку, уверенная, что светит трусами — и на кой чёрт юбку напялила, дура?!

— Слышь, хорош гири отливать! — Лобзик возник из ниоткуда, но лучше бы он оттуда и вовсе не возникал… как и смог.

Мати поморщилась.

— Чёрт, у меня кажись тепловой удар… Это всё из-за вас, придурков, не надо было в машине так накуривать! — Мати отмахнулась от протянутой Димкиной руки, поднялась сама, столкнувшись нос к носу с Гнусом.

Гнус глядел подозрительно, будто знал, что наглючила сама себе Мати.

— Чего уставился?! — рассвирепела Мати. — Шуруй, давай!

Гнус гадко хихикнул, отвернулся.

— Ты в норме? — спросил Димка, шатаясь от наскоков Иринки.

Мати махнула рукой.

— Все мозги набекрень с этой духотой. Ничего, оклемаюсь. Спасибо.

Димка улыбнулся: мол, с кем не бывает, ты ток теперь осторожнее.

— Эй, мелочь, держи свистульку, — Гнус стоял, склонив голову набок, и что-то протягивал в руке.

Иринка машинально дёрнулась — не знала она ещё, что от дяди Гнуса хорошего ждать нечего.

— Пусти!

— Уверена? — Димка с недоверием глядел на облупленного Гнуса — для него этот кекс был завёрнут в кальку: видно, что придумал подлость, но пока не ясно какую. — Ну, смотри…

— Я бы не ходила, Ириш, — покачала головой Мати. — Но решать тебе. Гнус, только попробуй гадость какую учинить!

Гнус даже не шелохнулся — по всему было видно, что плевал он на друзей с той самой колокольни!

Димка разжал пальцы, Иринка ускакала, даже не подозревая, что её ждёт.

— Надеюсь, ты успокаивать умеешь, — процедила сквозь зубы Мати. — Этот урод её точно до слёз доведёт.

— Всего лишь слёзы, — усмехнулся Димка. — От них ещё никто не умирал.

— Да ты, как Ницше, тот ещё оракул, — Лобзик пикнул сигналкой. — И давно этот нездоровый оптимизм с тобой по жизни?

— Ницше — мыслитель, — образумила Мати. — Был.

— Да? — Лобзик почесал затылок. — Ну и ладно… А этот Сергеич, к которому ты сестру ведёшь, случаем не Целтин?

— Он самый, — кивнул Димка. — Знакомый?

— Да не то слово… Он ведь завкафедрой в Радике был, пока его за лямуры с лаборанткой не попёрли. Принципиальный, не то слово, а на такой фигне погорел… Но, надо отдать ему должное, сон он мне два раза в год исправно портил.

— Что за лаборантка? — заинтересовалась Мати. — Почему я ничего не слышала?

— Да потому что не было ничего, — Димка покачал головой, давая понять: в век информационных технологий глупо верить каким-то там слухам, факты и те подтасовывают на раз-два!

— Чувак, ты что-то знаешь? — Стил толкнул в бок.

— Ок, только давайте без хохм. Целтин с моим батей в афгане служил. А на войне, сами понимаете, раскрывается истинный человеческий облик. Так вот батя, ничего плохого на счёт Целтина не говорил. Ни разу. А батя люто человеков недолюбливает. Более того скажу, сколько бы они не цапались по батиной горячке, так он всегда к мнению Сергея Сергеевича прислушивается. Пунцовый весь сидит, да только поперёк ничего сказать не смеет.

— Крутой перец, этот Целтин, по ходу! — Стил не скрывал одобрения. — Так а с лаборанткой, что за история, я так и не понял?

— С Женькой? Она — детдомовская. В больнице санитаркой подрабатывала, скорее даже полотёркой. Целтин после ранения дембельнулся, попал в больничку, вот там-то с Женькой и познакомился — ходила за ним, как дочка, видимо поняла, что человек хороший, каких на её пути до этого не встречалось. А Целтин её потом на факультет потянул — чувствовал долг за собой, — от себя ни на шаг не отпускал, боялся, обидят. А оно вон, как вышло — мир не без добрых шакалов… Сначала слухи поползли, потом стали прошлое ворошить, а у них никаких оправдательных документов — чужие люди. В общем, пришлось уйти и ему, и ей.

— Жесть, — Стил явно опешил. — В хайло дать тому, кто слухи пустил.

Мати уставилась на Лобзика, тот аж взвился.

— А чего я сразу?! Сдался мне ваш Целтин! Чё теперь, всех профессоров со свету сживать, если задолбали?! Он мне вообще параллелен был — что есть, что нету! Я про него только во время сессии и вспоминал. А он обо мне и сейчас не вспомнит сроду!

— Может зайдёшь? — усмехнулся Димка. — Проверим.

— Да пошёл ты, Самоха! Не на того катишь!

Заорала Иринка; все синхронно обернулись.

— Я же говорила, — вздохнула Мати. — Горбатого только могила исправит…

— Не, коллектор, — встрял Лобзик, радостный, что есть повод сменить тему. — Чё там ещё случилось?

— Горькая! — орала Иринка, тыча чем-то в живот Гнусу.

— Но ведь свистит, — недоумевал Гнус, то ли понарошку, то ли всерьёз.

— Свистит, — соглашалась мелкая, пробуя ещё раз и надрываясь с удвоенной силой.

— Я разве спорю, — пожимал плечами Гнус. — Жизнь полна разочарований.

— Не свистит больше! — топала ножкой Иринка и тут же поучала лаконичный совет:

— С другого конца попробуй.

И снова визг на грани истерии.

— Заклинило, — поморщился Димка, направляясь к дуэту вспышки и молнии.

— И часто так? — испуганно поинтересовалась Мати.

— Постоянно. Просто с Гнусом — это надолго. Он же специально.

Мати осталось только развести руками. Но она поспешила за Димкой, как могла, чувствовала, что потребуется её помощь.

Ничего криминального не происходило. Иринка — пунцовая от напряжения и обиды — дула в скукоженный стебелёк одуванчика, силясь воспроизвести хоть какой-нибудь звук, однако кроме сопения и всхлипов слышно ничего не было, а оттого по щекам мелкой катились крокодиловые слёзы.

— Бездарность, — оскалился Гнус, когда подоспела остальная процессия. — Ни в одну ноту не попала.

— А вот и попала! — разревелась Иринка уже по-настоящему. — Она в начале свистела, пока горько не стало!

— Это одуванчиковое молочко, — подсказала Мати.

— Враки! — Мелкая гневно топнула ножкой. — Молоко не горькое! А тут — тьфу! — Она не рассчитала усилия и выплюнула многострадальный стебелёк.

— Ну вот и всё… — констатировал Димка. — Теперь держись.

— Что, ещё хуже будет? — испугалась Мати, на всякий случай, прячась за Димкину спину.

— Как знать.

Иринка набрала побольше воздуха, но разреветься как следует не успела — Гнус дунул в самодельную свистульку, над дворовой коробкой метнулся и опал утиный кряк. В глазах шмакодявки заиграли блики — точь-в-точь, как у восторженных персонажей японских аниме. Руки потянулись вперёд и вверх, обиды тут же забылись, с губ слетело непреклонное: дай!

— С молочком, — Гнус протянул свистульку.

Ирка махнула рукой: мол, да хоть с горчицей, только попробовать дай!

— Так, хватит! — Мати отобрала игрушку, предупреждая отразившуюся в Иркиных глазах беду, протянула стручок акации. — Дуй.

Мелкая надула щёки и, к своему великому недоумению, крякнула!

На какое-то время воцарилась тишина, даже ветер перестал забавляться с кронами акаций — пронёсся пыльной взвесью над пустой парковкой и, без оглядки, ухнул в стену, разметав волосы, рубашки, платья.

Мати ухватилась за подол юбки, присела.

Лобзик заулюлюкал.

Гнус заслонился от поднятого мусора рукой.

Иринка осталась стоять со стручком в губах. Потом расплылась в самодовольной улыбке и побежала, вскинув руки, как крылья, жужжа на манер одномоторного самолётика, пролетающего над городской окраиной без особой надобности, в угоду самому себе.

— Улетела, — медленно проговорил Стил, как показалось Мати, на полном серьёзе.

— И что, не вернётся? — прошептала Мати, сама не понимая, откуда берутся сомнения.