Женя моргнула, тряхнула головой. Когда заново открыла глаза, все смотрели на неё родную в явном замешательстве.
— Сколько вы тут уже сидите? — просипел парень в кожанке, поглядывая с каким-то чрезмерным недоверием. — Что-то мне подсказывает, одной ночёвкой тут и не пахнет.
— Заткнись, Гнус! — осадил Димка, оттаскивая разинувшую рот Иринку от охающей Мати. — Ты тут вообще никаким боком не встрял! Чего припёрся?
— А ты хаботник на меня не разевай, деятель. Вот в бомбаре окажемся, там и посмотрим, что ты за фрукт или овощ…
— В бомбаре? — Женя на всякий случай ещё раз глянула в угол, но не обнаружив там ничего интересного, смерила взглядом ощетинившихся подростков. — Хотите сказать, в бомбоубежище?
Ребята оглянулись, оба раскрыли рты, видимо намереваясь послать встрявшую поперёк девушку каждый по своему маршруту — так, по крайней мере, показалось самой Жене, — однако, не достигнув компромисса по поводу того, чья тропа с ухабами круче, вновь сцепились между собой.
Ирка заныла, принялась раскачиваться, как припадочная, чуть было не угодила головой в дверной косяк, благо Мати подоспела и подставила руку.
Целтин кое-как поборол ступор, всё же прогулялся до холодильника — в первую очередь для того, чтобы собраться с мыслями. Мимоходом заметил на барной стойке позабытую кем-то «Упсу» с лимонным вкусом. Наверняка Женя страдала головой, но выпить забыла, по традиции заглушив спазм изрядной порцией кофеина, — кому, как ни Целтину знать, ведь и сам устраивал организму подобную встряску, после которой шестерни в голове вертелись сутки напролёт, большей частью по инерции. Колесо оказалось большим, точь-в-точь, как показывали в рекламе. Целтину сделалось интересно, зашипит ли, если добавить воды? В найденном возле ржавой раковины стакане и впрямь зашипело. Пахнуло лимоном, прозрачная поверхность вмиг сделалась мутной, таблетка плясала на дне, быстро уменьшаясь в размерах. Дальше Целтина потянули за подол халата. Не дав опомниться, выхватили стакан. И почти уже выпили, благо не оказалось той самой трубочки, из-за которой и разразился недавний сыр-бор.
Целтин стоял, ничего не понимая, глядел на шмыгающую носом Иринку и какой-то частью мозга всё же понимал, что малявка на харде компа ничем не отличается от этой, готовящейся зареветь напротив. Действительно, не хватает только тела, а всё остальное — мысли, желания, эмоции — точнейшая копия! Женя права, больше не нужны бестолковые тесты и тренинги, а те расчёты, которые он выполнил сегодня ночью — гроша ломанного не стоят. Истина в Воротнем, рядом с апаллической девочкой, а может быть, внутри неё! Здесь же и без того всё ясно — случилось нечто, отчего система дала сбой. Впервые с момента сотворения, и прямо сейчас Целтин, как никогда почувствовал себя истинно верующим человеком.
От последовавшей догадки его аж повело. Иринка с писком отскочила, грохнула стакан и была такова, мышью прошмыгнув в неприкрытую дверь.
— Что тут у вас ещё? — Женя массировала виски, шарила взглядом по полу, пытаясь определить, чему принадлежат осколки, и что за лужа растекается по полу, источая едкий лимонный запах.
— Блин, вот непутёвая, — Димка махнул рукой в сторону Гнуса. — Из-за тебя всё!
— Да ну…
— Я её приведу сейчас! — Димка умчался вслед за сестрой, грохнул дверью об притолоку. — Я мигом!
Женя поморщилась, глядя на трущего подбородок Целтина.
— Что-то не так? — Мати смотрела поочерёдно на оставшихся в помещении. — Мы же только посмотреть. Гнус сказал, что в этом нет ничего такого…
— А весело учёный люд поживает, — усмехнулся Гнус. — Никогда бы не подумал, что тут столько примочек бывает. Это вам не по коллектору шкуротёриться с болторезом в руках.
— Так это ж романтика, — отвесила подзатыльник Мати. — Ты чего на святое клешни поднимаешь, нечисть болотная!
Гнус загыгыкал; Женя поняла, что перестаёт понимать подростков — те стремились в свой собственный астрал, подальше от живого и адекватного. Ещё бы, так легче оправдать совершённый поступок, когда мало кто понимает причину и следствие.
Целтин сорвался с места, выбежал в «предбанник», принялся там чем-то грохотать. Женя продолжала созерцать осколки разбитого стакана — как-то снова навалилось кошмарное утро и безумная ночь чёрт-те-где. Опомнившись, Женя спросила:
— А что за бомбарь, о котором вы говорили?
Гнус с Мати переглянулись; Жене показалось, что не смотри она так пристально на ребят, те бы по очереди покрутили пальцем у виска — и оказались бы правы.
Гнус наморщился, явно не желая вдаваться в подробности.
— Ну была тема… А чего?
— Вы туда сейчас едете? — Слова не лезли из горла, и Жене приходилось их буквально отхаркивать; со стороны выглядело жутко. Так, по крайней мере, казалось.
Гнус с Мати стояли, непрошибаемые. Такое ощущение, каждый день общались в подобной манере с незнакомыми людьми, точнее с учёными-психами.
— Хм… — Гнус включил гиену: пошёл по кругу, не спуская пристального взора с Жениной фигуры. — А что это мы вдруг так заинтересовались?
Женя медленно поворачивала голову, стараясь не потерять из виду подростка. Не сказать, чтобы она опасалась чего-то конкретного — хотя мелочь, подобная Гнусу, как правило, оказывается наиболее опасной: так, по крайней мере, говорят по телику, — просто это незатейливое кружение напоминало ритуал. Так делятся сокровенным, прежде чем что-то решить или принять кого-то в компанию. Дашь на дашь — так кажется это называется, — и Женя решилась. На продолжавшего грохотать Целтина она не обращала внимания.
— Там у одной из шахт вы спрятали болторез. Ржавый, заедает постоянно, чтобы перекусить проволоку нужно усилие всего тела… — Женя понаблюдала, как Гнус остановился; ехидная улыбочка слетела с губ, лицо выражало недоумение, а где-то в глубине зрачков брезжил страх.
Мати, не мигая, смотрела на Гнуса; губки трепетали, но слов не было.
Тогда Женя выложила второй козырь:
— Если подниматься на верхний уровень, нужно предварительно закрутить болты в горизонтальных стяжках, иначе они обвалятся — вы специально так сделали, чтобы никто посторонний не пролез.
— Лобанов, сука! А ведь так ничего и не сказал, паскуда, — Гнус сжал кулаки, весь скукожился, готовый детонировать на манер сверхновой. — Башку тем самым болторезом перекушу и крысам скормлю.
Женя невольно вздрогнула — действительно, мал клоп, да вонюч, с таким нужно быть начеку.
— Мы же на прошлой неделе без него собирались в залаз, — Мати перевела испуганный взор с трясущегося от негодования Гнуса на Женю. — А он даже словом не обмолвился. Стил какой-то дряни обкурился, а Гнуса мусора, как всегда повязали — потому и отбой дали, не вдвоём же с Самохой тащиться, он даже темноты боится; а в коллектор его и вовсе под дулом автомата не затащить.
— Заткнись! — взвился Гнус, и Жене пришлось отступить. — Не видишь, дамочка нас за нос водит! Откуда ты знаешь про болторез? Была на объекте?
— Я понятия не имею, где он находится, — Женя отвечала спокойно, тщательно выговаривая каждое слово, понимая, что только так сможет получить доверие. — Но я знаю там каждый бетонный шов, потому что видела не раз и не два. Сейчас я не могу объяснить, как такое возможно, хотя… Прежде чем очутиться там, я засыпала.
После последних слов Гнус перестал теснить к окну. Снова сощурился, подпёр руками бока, сказал с улыбочкой, которую Женя соотнесла с примирительной:
— С завязанными глазами, что ли, ездила?
— Типа того, — на полном серьёзе ответила Женя и вдруг поняла, что Гнус боится её. Боится, потому что не понимает, откуда знает она.
«А ведь и впрямь, у кого информация, тот правит миром!» — Только сейчас на секунду Жене показалось, что двадцать первый век не так уж и плох — есть в нём свои минусы, есть свои плюсы, в итоге получается не так и не сяк, но если заставить себя не обращать внимания на мерзопакостные частности, то жить вполне себе можно. Скорее всего, все именно так и делают: закрывают на опостылевшую канитель глаза, окружают себя бытом — последний заменяет смысл, — а о грядущем просто не думают. Живут, смеются друг над другом, умирают. Безумие прёт со всех сторон, а сворачивать некуда. Жизнь — это прямая, соединяющая два конца. Свернуть с неё невозможно. Можно соскочить, но во что при этом выльется путь — доподлинно неизвестно, потому что отсутствует информация, основа бытия.