— О чём она? — не понял Громов.

— Мы не можем перенести сознание на жёсткий диск, — развёл руками Целтин. — Эта опция и впрямь под запертом. Только из головы в голову.

— Ну и… — Громов явно терял терпение.

— Нужна третья «болванка», — без выражения сказала Женя.

— Какая ещё болванка? — Громов насторожился.

— Она про голову, — объяснил оказавшийся в теме Панфилов. — Чтобы поменять местами две сущности, при этом сохранив невредимой каждую из них, необходимо временное хранилище — простая арифметика. Иначе, ничего не выйдет.

— Это так? — Громов видимо посчитал нужным свериться с мнением Целтина.

Целтин кивнул.

— Боюсь, именно сегодня обмен не получится. Нужно выждать время, ещё раз всё проверить…

— Об этом не может идти и речи! — Громов бахнул, как из гаубицы, так что Целтин невольно проглотил язык.

— Но… — Панфилов чуть было не оказался стёрт и развеян в пыль свирепым взглядом полковника, брошенным в сторону помощника.

— Мы закончим. Сейчас, — ответить на такое было нечего, хотя…

У Жени кое-что было.

— У нас есть болванка, — слова давались с трудом; ощущение, будто она наглоталась кусков льда — всё внутри дрожало, ныли дёсны. Мысли снова путались, чему Женя была несказанно рада. В противном случае, инстинкт самосохранения неминуче выбрался бы наружу.

— Женя, ты о чём? — медленно спросил Целтин, делая вид, что не догадывается, к чему именно подводит девушка.

Женя постучала указательным пальцем по голове.

— Глупость, — Целтин отвернулся, давая понять: проехали. — Нужно провести расчёты. Сделать предварительную подборку данных. Даже если не получится сохранить оригинал, есть шанс создать копию, которая ничем…

— У нас нет времени, — упорно проговорила Женя. — Сергей Сергеевич, вы и сами это прекрасно знаете.

Целтин резко обернулся, подошёл к Жене.

— Женя, прекрати! Ты всех пугаешь! Самопожертвование — это последнее, что может прийти в голову!

— А как же истина? — прошептала Женя.

— Да при чём тут это?! — Целтин аж взмок, пытаясь переубедить Женю сделать последний шаг.

— Может быть, смысл всей моей жизни заключается именно в этом моменте, — Женя улыбнулась, силясь не разреветься при всех. — Одному богу известно, сколько уже раз происходил этот разговор. Я как белка в колесе, кручусь на месте, уверенная, будто что-то открываю. На самом же деле просто прожигаю жизнь, с головой погрузившись в очередную иллюзию.

— Она бредит, — Панфилов испуганно глянул на Громова; тот ждал, плотно сжав губы.

— Мы должны спасти Соню! — Женя заломила кисти рук. — Ведь это первостепенная цель! Всё остальное не имеет значения. Я поклялась! Мы поклялись.

— Но ведь мы можем заместить ИПС сознанием девочки, — осторожно заметил Панфилов, избегая больше смотреть на босса. — Да, мы ещё не делали таких накладок, но велика вероятность, что прежняя сущность окажется полностью отформатированной. Девочка будет хоть и не совсем девочка, но… всё же наша, земная.

— Видишь. Женя, успокойся, — Целтин шагнул к Громову. — Ведь всегда есть…

— Нет, — сухо отозвался полковник, глядя Целтину в глаза.

— Нет? — Панфилов был явно удивлён, как будто не знал Громова все эти годы. — Но ведь…

— Я сказал нет, — Громов расстегнул кобуру. — Мне нужна информация. А у этого, — он кивнул на девочку, — она есть.

— Вы только послушайте себя, — изумился Целтин. — Это же бесчеловечно!

— Отнюдь, — Громов был непреступен, как скала. — Вы пытаетесь спасти девочку, которая уже никогда не станет одной из нас. Только представьте, ведь ей будет необходимо сырое мясо, или вы думаете, организм так легко перейдёт на йогурт и брокколи?

— При чём тут это? — Целтин уже понял, что спорить с федералом бессмысленно: тот запросто уделает их всех, найдя ещё с десяток сомнительных доводов, что Светлане никогда и ни за что не обрести человечность. Тем не менее, он не сдавался: — Всё зависит от социума, внутри которого существует индивид. Если девочка не обретёт себя заново, повинна в этом окажется вовсе не она, а мы с вами. Мы, потому что так и не смогли. Вы, потому что не позволили.

— Прекратите играть в слова! — перебил Громов. — По-вашему, гуманно то, что пытаетесь провернуть вы?

— Простите, я не понимаю…

— Вы уже так основательно прониклись идеей спасти девчушку, что и сами не понимаете, в угоду чему движетесь дальше. А ведь вами движет ни что иное, как интерес, а вовсе не сострадание. Вы — учёный. Таким как вы, не принято зацикливаться на частностях. Вопросы мирового масштаба, вот что должно волновать в первую очередь! Как спасти миллионы в той ситуации, в которой мы все оказались?! На что мы сможем пойти, чтобы сохранить человечество, как вид?

Целтин хотел было что-то возразить, но не смог, так и оставшись стоять с разинутым ртом. Политика Громова была верна, её поддержали бы многие, но вне сомнений, отыскались бы и такие, у кого противоположное мнение. Такие, которым вовсе не плевать на частности, ведь общеизвестно: порой за рутиной мельтешащих дней, мы упускаем из виду самое важное, неприметное, скрытое от глаз таких, как Громов, в виду того, что те могут всё испортить.

— Боюсь, ситуация развивается так, что мы сами не можем себе помочь, — Женя словно прочла мысли Целтина. — Я знаю, не спорьте. Потому и пришли они, — кивок в сторону тел. — Один, чтобы убить. Другая, чтобы спасти. Как ангел и демон, — Женя вздохнула. — Знаю, вы мне не верите, считая умалишённой, поэтому давайте закончим этот пустой разговор. Мне противен всякий спор, когда всё уже ясно наперёд.

Женя сорвалась с места. Обошла застывших в оцепенении мужчин. Остановилась за каталками у стола с инструментами, выбирая нужную ампулу.

— Женя, не дури! — Целтин первым пришёл в себя; рванул с места, но встретившись взглядом с Женей, невольно остановился. — Мы оба знаем, что это не выход. Пусть он замещает девочку. Это уже не важно.

— Что не важно? — грустно улыбнулась девушка. — Жизни семи с половиной миллиардов человек? Попробуйте сказать это с экрана телевизора — повесят ярлык.

— Женя!

— Я ничего не почувствую, — Женя показала ампулу. — Всё сделаю сама, так что винить себя вам не придётся.

Жене вдруг сделалось страшно. Они никогда и не подозревала, что может быть настолько сильной. Ведь именно сейчас она беспристрастно рассуждает о собственной смерти. Ноги вмиг сделались ватными. Осознание близкого конца повергло сознание в шок. Руки тряслись, зубы выбивали канонаду, всё внутри сжалось в комок. Женя поняла, что не сможет самостоятельно вколоть себе раствор, просто не попадёт в вену. Всё идёт не так! Ещё и в голове помутнело, не свалиться бы…

«Запомни, смерти страшится лишь тело. Душа жаждет освобождения, так как оковы земной оболочки — ей в тягость!»

Свет померк. Женя была уверена, что отрубилась. Однако уверенность длилась недолго. А в бессознательном состоянии не может быть никакой уверенности. Осознание данности вернуло к реальности, которая так никуда и не делась.

Под потолком вспыхнули красные лампы аварийного освещения. Предметы вокруг заскакали в каком-то жутком ритуальном танце. Мимо промелькнул карлик с головой гидроцефала. Присмотревшись, Женя распознала в уродце скукожившегося Панфилова; федерал поочерёдно склонялся над рябящими мониторами, отправляя системы в гибернацию — мощностей для дальнейшей нормальной работы катастрофически не хватало.

Здание содрогнулось. Протяжно громыхнуло. На головы посыпались потолочные панели, вперемешку с кожухами осветительных ламп. Женя машинально вскинула руки, заслоняя лицо. По ладоням и кистям что-то потекло. Заново опустив руки, Женя в ужасе смотрела на оставшиеся в ладони осколки от ампулы.

— Чтоб тебя! — выругалась Женя, как если бы цель самоубийства целиком и полностью завладела её разумом.

Из дверного проёма послышалась тревожная автоматная трель. Потом снова и снова, пока канитель звуков не слилась в отчётливую канонаду.

— Мощность падает! — крикнул Панфилов, почему-то глядя Жене в глаза. — У нас мало времени!