Али-Бурхан обошел раз вокруг Анатэмы-Молнии. Обходит второй. Чего ему спешить? Он примеривается.

Поднял тяжелую и волосатую руку да как хлопнет Леву по шее! "Макароны" - так я и знал!

Лева покачнулся, но устоял. Али-Бурхан хлопает его вторично. Еще! Еще! Он, словно фуганком, строгает тяжелой рукой Левину шею. На весь зал разносятся эти отрывистые глухие удары. Затылок у Левы побагровел, лицо налилось кровью, колени разъезжаются.

- Ему ж больно! Что он делает? - выкрикнула Галя.

- Довольно! - закричали в заднем ряду.

Командир Полагутин взял колокольчик. Али-Бурхан заметил это и выпрямился.

Он невольно пожимает плечами и сразу грудью наваливается на Леву. Анатэма-Молния всем телом рухнул на ковер. Али-Бурхан хватает его и быстро выворачивает на спину. Ну конечно! Сейчас на обе лопатки. Остается каких-нибудь два вершка, и Лева коснется спиной ковра.

Обеими волосатыми лапами Али-Бурхан жмет Леву к земле. Анатэма-Молния опомнился, он пробует стать в мост, он хочет сделать стойку на голове и выскользнуть, он упирается головой о сцену, доски прогибаются под ним, но уже поздно. Кряхтя и посапывая, Али-Бурхан прижимает его к земле. Все меньше и меньше становится зазор между ушибленной спиной Левы и ковром, все меньше и меньше... Готово... А может, еще вывернется? Вывернись, выскользни, да ну, скорее, скорее! Чего же ты ждешь?.. Эх, поздно! Зажав в руке колокольчик и позванивая шпорами, подбегает к борющимся главный судья, командир Полагутин. Заглядывает вниз. Выходят из-за стола старик железнодорожник, Котька Григоренко.

Звонок.

Лучше б его не было!

- Вот жалко! То он забил ему баки теми "макаронами", - спрыгивая со скамейки, бормочет Петька Маремуха.

Галя побледнела. Глаза у нее испуганные.

Судьи совещаются. Выбежал из-за кулис и подбежал к ним распорядитель. И сразу от судей он подошел к рампе. Поднял руку. В зале шумно. Хлопают.

- Анатэма-Молния, браво! - крикнули совсем рядом.

- Анатэма! - тоненьким голоском закричал Маремуха.

- Лавочка! Сговорились! - крикнули совсем рядом.

Распорядитель ждет. Ну, говори, уже тихо!

- После захвата руки через плечо чемпион Азии знаменитый Али-Бурхан положил чемпиона Кубани Леву Анатэму-Молнию правильно! - выкрикнул распорядитель и кивнул капельмейстеру Смоляку.

Оркестр играет туш.

Важный, надутый Али-Бурхан раскланивается. Раз. Другой. Третий.

Лева Анатэма-Молния, отряхивая с трусов пыль и не глядя на публику, поклонился только один раз и, потирая ушибленную ляжку, убежал за кулисы.

Один, с сольным номером, выступает чемпион Житомира Иосиф Оржеховский, красивый, поджарый борец в красных трусиках. Он широкоплечий, с хорошо развитыми бицепсами, тонкой талией. Кожа у него плотная, совсем без жира. Недаром он так свободно ложится спиной на доску, сплошь усаженную гвоздями. Эти острые гвозди густо вылезают из доски - кажется, что все они вопьются Иосифу Оржеховскому в кожу. Но ничего. Спокойно, скрестив на груди руки, он лежит на этих гвоздях, словно на перине. Звучит военный вальс "Душа полка".

Когда, легко соскочив на ковер, Оржеховский поворачивается к публике спиной, на его коже всюду заметны маленькие точечки, но крови не видно. Вот кожа! Как у кабана.

Оржеховский свободно бегает по этой же длинной доске босыми ногами, он укладывается на скамейку и подсовывает себе под голову, под лопатки, под ноги остриями вверх три казацкие шашки, он заколачивает голой ладонью в скамейку длинные гвозди - пять гвоздей подряд! Он гнет на груди толстый прут железа, он разрывает крепкую цепь, тут же, на сцене, он разбивает две бутылки, толчет их в медной ступке, высыпает затем осколки стекла в фанерный ящик из-под спичек и становится туда ногами. В ящик, ногами на стекло!

И все ему сходит благополучно!

Перерыв...

Выйти? Не стоит! Еще займут места, и тогда придется смотреть оттуда, с "Камчатки". Я с Галей остаюсь в зале. Только Петька, положив на свое место шапку, бежит за семечками.

Придерживая Петькину шапку рукой, чтобы не украли, я разглядываю публику. Там, на сцене, за плотным занавесом громко смеялись, топали ногами борцы. Мне было все еще досадно, что этот жирный Али Бурхан положил такого ловкого спортсмена. В зале было душно. С улицы в открытые окна доносился сладкий запах цветов акации. Эти цветущие акации стояли на тротуаре рядом с клубом, их белые ветви были хорошо видны в сумраке наступающего вечера.

- Интересно, кто ж из публики, какой дурной пойдет с тем богатырем бороться? - спросила Галя, обмахиваясь платочком.

- Кто-нибудь пойдет. Может быть, твой Котька пойдет.

- Кто тебе сказал, что он мой? Чего ты прицепился?

- Ты же страдаешь по Котьке. Что, я не знаю?

- Ничего не страдаю... Нужен...

- Тише! - оборвал я Галю.

Рядом, на улице, громко запели "Интернационал".

- Кто это? - спросила Галя.

- Держи места! - приказал я и бросился к открытому окну.

Высунувшись, я увидел, что верхний этаж типографии освещен. Типография стояла рядом с кафедральным костелом. Черный шпиль минарета и мадонна, стоящая на полумесяце, выделялись на светлом еще небе. В освещенных окнах типографии я заметил людей. Они стояли и пели.

- То в ячейке печатников, - объяснил я, возвращаясь. - Наверное, у них кончилось комсомольское собрание.

Да, я угадал правильно. Только затихли последние слова "Интернационала", они запели "Молодую гвардию".

Вперед, заре навстречу,

Товарищи в борьбе!

Штыками и картечью

Проложим путь себе.

Смелей вперед и тверже шаг

И выше юношеский стяг.

Мы - молодая гвардия

Рабочих и крестьян!

очень ясно доносилось оттуда, из типографии.

И мне сразу сделалось очень тоскливо здесь, в этом душном, шумном зале, среди незнакомой публики. Там, в соседнем доме, дружно пели комсомольцы наверное, они решали там важные дела. Может быть, они уславливались, как лучше ловить бандитов; может быть, они принимали кого-нибудь в комсомол? Стало тяжело, что я не с ними. И даже то, что рядом со мной сидела Галя, не могло отогнать тоски, нахлынувшей внезапно вместе с громкой этой песней. Я вспомнил, как тяжело жилось мне в эти дни, вспомнил все свои огорчения, и стало еще больнее, и ничто, казалось, уже не поможет моему горю.