Плыть напрямик за Коломейцем на середину реки я не решился и медленно поплыл вдоль берега. Плавал я совсем немного, а отнесло меня порядком. Обратно к своей одежде я побежал по отмели.
- Ты где устроился, Манджура? - следя за тем, как я одеваюсь, спросил Полевой.
- На балконе.
- Спать будешь на балконе?
- Да.
- Ну, а вещи где?
- Тоже на балконе.
- А если дождь?
- Ничего. Как-нибудь.
- Смотри, - сказал Полевой, - как бы ты не прогадал. А то перебирайся лучше к нам, вниз. Как раз место одно в уголке есть свободное. Сухо, тепло, и никакой тебе дождь не будет страшен.
- Да нет, товарищ Полевой, спасибо. Мне на балконе лучше будет.
- Как знаешь, - сказал Полевой и, попробовав рукой воду, стал раздеваться.
БУРЖУАЗНЫЕ ПРЕДРАССУДКИ
На балконе у меня было не так уж плохо. Обвитый с двух сторон диким виноградом, он напоминал беседку. Прямо на расшатанные, выжженные солнцем половицы я бросил соломенный матрац, а вещи спрятал в нише около дверей, ведущих в бывшую помещичью столовую. Там, разложив на полу хрустящие матрацы, устроились курсанты. Можно было, конечно, и мне улечься рядом с ними, но этот полутемный зал с заколоченными снаружи ставнями не понравился мне. Слишком сумрачно, прохладно в нем было.
- Э, да у тебя здесь шикарно! - заходя ко мне в гости на балкон, сказал Коломеец. - Как в тропическом лесу. И лианы растут! - Коломеец потрогал виноградную лозу, обвивавшую железный кронштейн, и, опершись на шаткие перила балкона, посмотрел вдаль.
Днестр отсюда не был виден, он протекал глубоко в лощине, зато можно было хорошо разглядеть бессарабское село на том берегу.
- Знаешь что, молодой человек? - сказал, обернувшись, Коломеец. - Мне здесь определенно нравится: пейзаж, воздух и все такое - словом, я поселюсь с тобой. Не возражаешь?
- А чего ж мне возражать? Давай перебирайся! - ответил я радостно.
Когда уже совсем стемнело, мы с Коломейцем разложили поудобнее рядышком оба матраца и начали укладываться.
Несколько минут мы лежали молча. Над ухом у меня тонко прозвенел комар. На бессарабском берегу протяжно пели грустную молдавскую дойну.
- Словно хоронят кого-то, - сказал я.
- Чего ж им веселиться? - ответил Коломеец. - Жмут их, бедняг, румынские бояре, жмут жандармы, попы всякие, - от такой, брат, жизни краковяк не спляшешь.
- А ты как думаешь: Бессарабия когда-нибудь будет советской? - спросил я у Коломейца.
- Рано или поздно - весь мир пойдет по нашему пути! - затягиваясь цигаркой, мечтательно сказал Коломеец. - А Бессарабия - тем более. Это же наш край. Ты разве не знаешь, что румынские бояре захватили ее жульнически, когда мы генералов колошматили?
Налетел ветер, и верхушки тополей под балконом тихо зашелестели, заскрипел флюгер на крыше. Ветер обдал меня табачным дымом. Коломеец лежал на своем матраце, до подбородка натянув ворсистое солдатское одеяло. В зубах его тлел огонек папироски. Он сжимал ее крепко, как старый, заправский курильщик. Я смотрел искоса на Коломейца и завидовал ему: всего на три года меня старше, а куда там. Вот я никак не могу научиться курить, сколько раз пробовал и каждый раз бросаю. Какое удовольствие глотать противный табачный дым? Долго после него во рту погано, в горле першит и есть не хочется. Какая бы ни была вкусная еда - все равно что бумагу жуешь.
- Хорошо ему, черту, было здесь. Один, а такой дом имел! - сказал Коломеец.
- Кому? - не понял я.
- Да этому, Григоренко.
- Кому, кому?
- Ну чего ты закомукал? Помещику здешнему, Григоренко.
- Какой это Григоренко? Ты его знаешь?
- Еще бы! - ухмыльнулся Коломеец. - Каждую субботу к нему в гости приезжал, а на этом балконе мы чай...
- Нет, правда. Ты его не знаешь?
- Откуда я его могу знать? Вот чудак! - обозлился Коломеец. - Что я помещичьего роду или исправник какой? Мне сегодня Шершень рассказывал, что этим имением владел пан по фамилии Григоренко.
- А он не доктор ли, случайно, был?
- Он?.. Подожди... Подожди... Шершень мне что-то говорил и о докторе. Дай припомнить. Нет, этот помещик сам не был доктором, а у него брат был в городе - доктор медицины или что-то в этом роде. А ты что - знаешь его?
- Еще бы!
И я рассказал Коломейцу, за что был расстрелян большевиками доктор Григоренко.
- Смотри, мерзавец какой, - удивился Коломеец. - Значит, оба брата были нашими врагами! Один большевиков Петлюре выдавал, а другой и посейчас людей на той стороне мучит.
- А разве помещик на той стороне?
- Ну!.. В том-то и фокус, милый. Его отсюда, из имения, как Советская власть установилась, крестьяне выгнали, имение под совхоз, а он собрал манатки да и перемахнул на другой берег. И живет сейчас у бояр припеваючи. И на той стороне ведь его имение.
- То, что видно отсюда?
- Ну да. Все его, собственное. А племянничек у нас? У медника, говоришь, работает?
- Ага. У Захаржевского.
- Все они, сукины дети, орабочиваются сейчас! - сказал Коломеец. - Без стажа-то им зарез. Ни в вуз поступить, никуда. Вот и подстраиваются.
- Этот Котька и в совпартшколу ходит.
- А что ему делать в совпартшколе?
- Он к садовнику Корыбко ходит...
- Постой, я этого паныча, кажется, видел... Он такой смуглый, ловкий!
- Да, да!
- Ну, значит, он самый. Я пришел как-то в спортзал и вижу - на брусьях незнакомый паренек раскачивается. "Что вам, говорю, гражданин, здесь нужно? Посторонним, говорю, сюда вход воспрещен". А он забросил ноги на брусья и отвечает: "Я, говорит, не посторонний. Я к вашему сотруднику, садовнику Корыбко, пришел". Значит, он и есть последний из могикан?
- Он совсем не Могикан, его фамилия Григоренко...
- Ох, Василь, Василь! - рассмеялся Коломеец. - Да ты, я вижу, совсем необразованный. Чудак-рыбак.
- Эй, Никита! - донесся из комнаты чей-то глухой голос. - Ты скоро заснешь в своем скворечнике? Сам не спишь, так хоть людям не мешай.
Не обращая внимания, Коломеец продолжал:
- Почему я назвал этого Григоренко последним из могикан - вот вопрос? А потому, что он есть последний отпрыск вымирающего класса помещиков и феодалов. Таких субъектов на нашей земле больше не будет. Понял?
Я ничего не ответил. Не хотелось, чтобы из комнаты, где спали курсанты, прикрикнули и на меня.