- Думаешь, не примут? - Петька заволновался. - Примут, вот увидишь. Ты что, не знаешь, какой он проныра и жулик?

- Чего ж ты молчишь, Сашка? - напустился я на Бобыря. - Твой брат в ячейке печатников, расскажи ему, что за тип этот Григоренко, пусть он выбросит его заявление в помойную яму, и все.

- А я не говорил? Говорил. Только узнал сегодня, сразу же и рассказал. Но видишь, какое дело: Анатолий поехал в село по шефской работе и вернется лишь в четверг. Он, как я ему рассказал про Котьку, сказал мне, чтобы я собрал своих хлопцев и пришел с ними в субботу на собрание.

- Ну, ясное дело, мы ему должны дать отвод! - сказал я горячо.

- А может, ты вместо отвода, Василь, пойдешь на кровать? - услышал я позади голос отца. Он стоял у забора возле будки часового.

- Зачем на кровать? Я уже здоров!

- Голова не болит? - выходя на улицу, спросил отец.

- Ни капельки!

- А нога?

- Чуть-чуть, - обманул я отца.

Нога еще болела, колено ныло, но, если бы я сознался, отец немедленно уложил бы меня в кровать.

- А ну посуньтесь, хлопчики, - попросил отец Маремуху и Бобыря.

Те поспешно подвинулись.

- Кто орехами угощает? - спросил отец.

Я вытащил из кармана горсть орехов и протянул отцу.

Заглядывая мне в глаза, отец сказал:

- Значит, мы уже и в саду успели побывать, не так ли? Ой, Василий, Василий, пороть бы тебя следовало, да рука у меня не поднимается. Просил же я: не ходи много, отлеживайся. Так нет, понесло тебя сразу в сад. А если швы разойдутся, снова в больницу, да?

- Не разойдутся, - ответил я неуверенно и сразу пощупал ребро.

Помолчав немного и с треском раздавив ладонью о скамейку орех, отец спросил:

- Кому вы это собирались отвод давать?

- Котьке Григоренко. Докторскому сыну. Знаешь? - объяснил я.

- За что? - спокойно спросил отец.

- Его ж отца в Чека расстреляли! - сказал я горячо.

- А что сам Котька собой представляет? - спросил отец.

- Как - что? Он же чуждый! - возмутился Маремуха.

- Он у петлюровских скаутов начальником патруля был, а сейчас нарочно к меднику Захаржевскому поступил, чтобы стаж рабочий себе нагнать! - добавил я.

- А я, когда мы в гимназии учились, - важно заявил Сашка Бобырь, - сам слышал, как этот Котька хвалился, что гетман Петро Дорошенко, который нашу крепость брал, ему родичем доводится.

- Ты спрашиваешь, что представляет, да? - продолжал я горячо втолковывать отцу. - Да он собственный дом имел, он хлопцев наших быдлом называл, этот Котька, он презирает рабочий класс, а если бы сейчас Петлюра вернулся, он бы всех нас порезал. Разве ему можно быть в комсомоле?

- Значит, вы ему дадите бой на собрании? - спокойно и как бы подзадоривая нас, спросил отец.

- Ого! Еще какой! - ответил я запальчиво.

- Ну и правильно! - согласился отец. - Только горячиться особенно не надо. Если вы уверены в том, что он чуждый комсомолу, докажите это. Важно доказать, что он сам подлец, - вот в чем штука. В комсомол должны идти ребята с чистым сердцем, и, если вы уверены, что на сердце у этого Котьки грязь, говорите об этом смело, честно и ничего не бойтесь.

Помня советы моего отца, мы втроем долго обсуждали, как будем давать отвод Котьке.

Мы решили не вспоминать мелкие наши обиды, а сказать на собрании только самое важное, как отец выразился, основное и принципиальное. Тут же мы условились, что первым в прениях выступит Сашка Бобырь, так как брат его состоит в ячейке печатников, потом возьмет слово Петька Маремуха, а я буду заключать и скажу самое главное по отводу: то, что мне рассказала в больнице о Котьке Галя. Мне предстояло доказать собранию, что Котька хитрый карьерист, что надел он рабочую блузу только для того, чтобы побыстрее замазать свое прошлое. Когда приятели ушли, я один в пустой кухне начал репетировать будущее выступление.

- Товарищи! - кричал я изо всей силы, обращаясь к русской печке. - Этот чуждый тип, этот выскочка в рабочей блузе, этот карьерист с грязным сердцем хочет вступить в комсомол только для того... только для того... - Здесь я запинался. Что дальше говорить, я не знал. Хорошее начало выступления неожиданно обрывалось.

"Ну ничего! - утешал я себя. - Как-нибудь! А если даже не скажу всего, приятели помогут. Как-никак втроем выступать будем".

Но уже вечером в пятницу выяснилось, что на комсомольском собрании придется выступать только нам с Петькой вдвоем. Сашка Бобырь выбыл из строя. Ему снова не повезло. Мы прослышали, что после обеда в пятницу на стадионе около завода "Мотор" будут играть в футбол наши зареченские хлопцы. Мы пришли на площадь еще до начала игры, и Бобырь сразу стал проситься, чтобы его взяли на левый край, но охотников играть хватало, и ему отказали. Сашка заметно огорчился, но потом, делая вид, что ему не особенно хочется играть, сказал капитану команды Яшке Тиктору:

- Ну ладно, я тогда позагораю, а когда кого-нибудь подкуют, позовите меня!

Вблизи ворот, за линией поля, стояла расшатанная судейская вышка. Обычно, когда на стадионе играли волейбольные команды, эту вышку подтягивали к площадке, на нее залезал судья и свистел оттуда сверху, как милиционер. Сашка Бобырь взобрался на эту вышку, разделся и, оставшись в одних только малиновых трусиках, подставил солнцу свое худое веснушчатое тело. Площадка на верху вышки была не очень широка, и поэтому Сашкины ноги высовывались наружу.

- Все равно не загоришь, Бобырь! - крикнул снизу Петька Маремуха. Конопатые не загорают! Иди лучше к нам.

Сашка даже не откликнулся на приглашение. Оскорбленный тем, что его не взяли в игру, он решил оставаться в одиночестве. Мы с Петькой растянулись на мягкой траве около самой линии поля и, следя за игрой, вскоре позабыли о Сашке. Зареченцы сперва играли неважно, и я подумал даже, что зря они начали игру в двое ворот, им бы в пору еще на одни ворота тренироваться: нападение было слабое, центрфорвард и капитан команды Яшка Тиктор так "мазал" все время, что тошно было смотреть. Однако чем дальше шла игра, тем все больше было настоящих ударов, а под конец первого тайма хлопцы из первой команды очень ловко стали пасоваться головами.

В эту минуту за воротами раздался отчаянный вопль Сашки Бобыря.