Григоренко сам в своих анкетах написал, что его отец расстрелян Чрезвычайной комиссией за контрреволюцию и что он в связи с этим отрекся навсегда от своих родных. Когда анкеты были прочитаны, председатель огласил приложенную к ним вырезку из газеты "Червоный кордон", в которой было написано, что Константин Григоренко, 16 лет, на почве религиозных и идейных расхождений отрекается от своего отца и от своей матери и просит считать себя сиротой. Объявление это было напечатано полгода назад.

- Где сейчас мать находится? - сурово спросил с места Никита.

- Разрешите ответить, товарищ председатель? - обратился к председателю Григоренко.

- Отвечай! - буркнул председатель, почти к самым глазам поднося Котькины анкеты и вчитываясь в них.

- Мать живет здесь, в городе, - спокойно сказал Котька.

- И ты не поддерживаешь с ней никакой связи? - спросил Коломеец.

- Абсолютно никакой! - И Котька гордо тряхнул головой.

- А почему? - сказал Никита.

- То есть как почему? - не понял Котька. - Я же отрекся!

- Это мы знаем, что ты отрекся! - сказал Никита. - Вообще говоря, это очень интересно: человек сам себя превращает в сироту. А может быть, ты захотел бы, чтобы тебя считали подкидышем, а? Но вот почему ты отрекся, не можешь ли сказать? Отец, я понимаю, был контрик, так сказать, подлец в отношении к революции, и у тебя были основания. Ну, а вот с матерью как же?

- Я немножко не понимаю существа вопроса, - медленно, видимо волнуясь, сказал Котька. - Женщина, которая физически была моей матерью, в моральном отношении была для меня чужда и являлась женой человека, враждебного нам... Потому я... Да и, кроме того, она была косвенным эксплуататором.

- Кого же, интересно, она эксплуатировала? - спросил Коломеец.

- Как - кого? - возмутился Котька. - Горничную... наконец, больных, то есть пациентов...

В зале послышался смех. Я не понял, смеялись ли это над вопросом, который задал Коломеец, или над ответом Котьки. Никита, не обращая никакого внимания на смешки, спросил:

- Значит, ты утверждаешь решительно, что у тебя с матерью никаких связей нет?

- Утверждаю решительно, - гордо заявил Котька.

- Понятно! Значит, полный сирота. Ни отца, ни матери, а дядя по несознательности перебежал в Румынию да имение себе там с горя купил, сказал Никита и, обращаясь к председателю, добавил: - У меня вопросов больше нет!

Пока другие комсомольцы задавали Котьке разные пустяковые вопросы: сколько ему лет, много ли он зарабатывает у своего кустаря и давно ли перестал верить в бога, я поспешно придумывал, что мне говорить, когда начнутся отводы.

Котька держался на собрании очень храбро, он говорил такие слова, как "существо вопроса", "физическое и моральное отношение", "косвенный эксплуататор"... Наверное, его кто-то научил выступать здесь с такими учеными словами.

- Приступаем к обсуждению, - сказал председатель. - У кого есть отводы?

По залу прошел шорох, и стало очень тихо. Председатель приподнялся на цыпочках, вглядываясь далеко в конец зала. Он сейчас казался очень длинным; казалось, вот-вот он раздавит обеими широкими ладонями покрытый кумачом маленький столик. Коломеец обернулся и начал разглядывать сидевших сзади комсомольцев так, словно хотел догадаться заранее, кто из них будет давать отвод.

Котька смотрел в упор на председателя. Видно было - ему очень хотелось повернуться лицом к собранию, но было страшно.

В этой настороженной тишине я услышал, как сидящий позади меня загорелый комсомолец сказал соседу:

- Случай интересный.

Услышав шепот, председатель спросил:

- Ты имеешь отвод, да, Поливко?

Загорелый комсомолец смутился от неожиданности и буркнул:

- Да нет, я просто так.

- Говори, Петрусь, - сказал я и толкнул Маремуху.

- Хорошее дело. Почему я? Говори ты первый!

- Мы же условились. Я буду последний, - сказал я.

- Но Сашки же нет? - заскулил Петька. - Я не буду первым. Говори!

- Будут отводы? Не стесняйтесь, товарищи! Что? - сказал председатель.

- Ну, Петька! - угрожающе прошипел я на ухо Маремухе.

Петька молча сопел.

- У меня есть отвод! - выкрикнул я, отважившись, и, точно на уроке в трудшколе, поднял кверху два пальца.

- Ну что ж, давай! - оживился председатель. - Выходи на сцену!

- Да я отсюда...

- Выходи, выходи... - призывал председатель.

Мне очень не хотелось идти туда, так далеко, к столику президиума, и я попросил:

- Лучше я отсюда. Все равно!

- Пусть парень говорит с места. Не сбивай его! - крикнули председателю.

Махнув рукой, он уселся на табуретку, испытующе глядя на меня.

Но меня уже и так сбили. Все, что я хотел сказать, я забыл. Передо мной были десятки внимательных и незнакомых глаз, только где-то вдали виднелось улыбающееся лицо Коломейца. Котька тоже смотрел на меня, и я видел в его взгляде нескрываемую злобу. Что говорить? Как начинать? Сказать о том, как Григоренко бил в трудшколе Маремуху? Но ведь об этом мы решили не говорить. А что же еще?

Собрание ждало.

Тихо было. И страшно.

Я понял, что, если еще одну секунду простою так, молча, меня подымут на смех. Надо было говорить. Что? Не важно. Лишь бы говорить!

- Товарищи! - задыхаясь от волнения и едва не пустив петуха, сказал я. - Мы хорошо знаем... Я хорошо знаю этого... - здесь я поперхнулся и выдавил хрипло, - типа... Его родственник был гетман Петро Дорошенко, а сам он был начальником "удавов" у петлюровских...

Громкий хохот прервал меня. Собрание смеялось. Я видел вокруг смеющиеся лица комсомольцев.

- Чего вы смеетесь? - заглушая шум, закричал я изо всех сил. - Разве я неправду говорю? Правду! Он был начальником патруля "удавов" у петлюровских скаутов, а его отец... - Но, вспомнив тут, что про отца уже говорить не стоит, я снова сбился и после минутной паузы быстро пробормотал: - Он хочет поступить в комсомол, чтобы карьеру себе сделать, он всегда против Советской власти был, вы ему не верьте!..

Надо было говорить еще, много надо было говорить, но я почувствовал, что ничего больше сказать не сумею, - ни одной связной мысли не было в мозгу, и язык отяжелел.

Махнув рукой, я опустился на скамью. Я не мог смотреть на Петьку, мне было стыдно перед ним, что я оскандалился.