- Я завтра приду!

- А отчего не сегодня?

- Когда сегодня?

- Ну, хотя бы сейчас. Я секретарь. Давай познакомимся. Головацкий. А ты кто?

Я словно подавился чем-то и первую минуту не смог вымолвить ни слова. Вот еще новости! Чтобы секретарь общезаводского коллектива комсомола галстук носил! Где это видано? Все наши прежние диспуты о культуре и мещанстве как раз учили: чем больше молодой человек уделяет внимания своей внешности, всей этой дребедени - отутюженным брючкам, а особенно галстуку, тем скорее он отрывается от коллектива, делаясь чернильной душой и черствым человеком, не понимающим нужд рабочего класса.

Все же пришлось рассказать Головацкому, что привело меня сюда.

- А как ты к оппозиции относишься? За кого голосовал в прошлом году, когда обсуждали решение ЦК комсомола? - спросил он осторожно, явно "прощупывая" мои настроения.

- А у вас что, оппозиционеры еще водятся? - ответил я вопросом на вопрос.

- Своих не было. Приезжала сюда всякая шваль, на работу устроилась, пробовала народ мутить - не вышло. Позавчера, когда на районном партийном активе обсуждали итоги апрельского Пленума Центрального Комитета партии, все единогласно голосовали за линию ЦК. Народ у нас единодушный, предатели поддержки не нашли. Так ты ответь мне: каково твое личное отношение к оппозиции?

- Мое? - уже спокойнее сказал я, понимая, что имею дело с настоящим, честным парнем. - Я считаю, что эту шваль троцкистскую давно пора гнать из партии и из комсомола. Нас враги окружают, задушить Советскую власть хотят. Мы должны едины быть, сплотиться вокруг партии, а эти оппозиционеры хотят разлад между нами внести.

- Отлично, что тебя направили в литейную! - обрадовался Головацкий. Правда, ребята там хорошие, и, когда мы в прошлом году громили троцкистов, затесавшихся было в ячейку заводоуправления, комсомольцы-литейщики выступали первыми за линию ЦК и совместно со всем коллективом не дали этим врагам прижиться на заводе. Но потом несколько ребят из литейного уехали в Краснознаменный флот, на Балтику, и актива поубавилось. Да и перевыборы давно пора провести... Прежде всего скажи: у тебя какие наклонности?

- Я не пью! - сказал я хмуро.

- Я не о том спрашиваю. - Секретарь поморщился. - Какую комсомольскую работу прежде выполнял? Ну, влечет тебя к чему больше?

Волей-неволей пришлось рассказать Головацкому и о нашем комсомольском клубе, и о вечерах-диспутах под названием "Что раньше появилось - мысль или слово, курица или яйцо?" Я рассказал ему, как судили мы рыцаря Дон-Кихот Ламанчского, и припомнил вечера самокритики, на которых протирали с песочком каждого комсомольца за его грехи. Ввернул пару слов и о диспутах о культуре и мещанстве, посматривая при этом на малиновый галстук секретаря.

- Ого! - обрадовался Головацкий. - У тебя солидный опыт работы, причем в области перестройки и поисков новых форм. Это превосходно. Все течет, все изменяется! Творческая мысль комсомольца должна пребывать в состоянии вечного беспокойства, на пути постоянных исканий. Только тогда каждый из нас будет гарантирован, что ему не станет угрожать опасность превратиться в тупицу. Все, что ты рассказал мне, я учту. - И Головацкий сделал быстренько какие-то заметочки в блокноте. - У тебя явные наклонности к культурно-массовой работе. Возможно даже, поручим тебе организовать в литейной общество "Лига времени". Это, брат, большое дело! - С этими словами Головацкий посмотрел на свои часы. - Но пока, дружище, я тебя попрошу напрячь все силы на борьбу с браком. Твой цех работает на сдельщине. Но одно дело - сдельная оплата труда у капиталиста, и другое дело - при нашем, советском строе, когда работаем на себя и когда не только количество нас интересует, но и высокое качество. А кое-кто этого не понимает. Жмет вовсю и брачок дает изрядный. Особое внимание обрати вот на эти носики. - И тут Головацкий взял с этажерки такую же деталь, какую показывал нам сегодня директор. Она, как перышко, запрыгала в его руках. - Это должна быть самая безгрешная деталь, - продолжал секретарь. - Как и все остальные, впрочем. Но эта - особенно. И ты, как комсомолец, должен повести ярую борьбу с бракоделами, находить конкретных носителей зла...

- Но ведь я раньше на машинке не работал! - перебил я Головацкого, повторяя ему то же, что сказал мастеру. - Я на плацу формовал... Маховики могу делать без нижней опоки.

- Подладишься, - сказал мне секретарь, а он, как видно, кое-что соображал в литейном деле. - Где твой открепительный талон?..

Глядя сейчас в чистые стекла вымытого окошечка, я вспоминал и холодное, жесткое слово мастера "подладитесь", и разговор с Головацким и думал: "А если не получится? Пройдут две недели испытания, не научусь работать на машинке, и скажут мне: "Уходи, брат, отсюда!" Что будет тогда?"

Стало казаться, что я никогда не кончал фабзавуча, что пятый разряд, полученный мною, здесь не играет никакой роли, и ничего-то, в общем, я не умею делать, и вся моя работа начнется только с завтрашнего дня. Не зная толком, каким будет тот завтрашний день, я волновался еще больше.

Лестница, ведущая наверх, заскрипела под ногами Маремухи. Петро тащил круглый столик на точеной ножке.

- Вот! - сказал Маремуха, тяжело дыша и, видимо, ожидая одобрения.

- Агния Трофимовна дала?

- Ага! "Пока, - говорит, - у вас мебель появится, берите, пользуйтесь, а то у меня все равно, - говорит, - он лишний..."

- Теперь нам табуретки раздобыть - и все в порядке.

- Меня хозяйка спрашивает, что завтра на обед готовить: борщ зеленый или суп с черешнями холодный? А я говорю: "Не знаю. Пускай хлопцы скажут". Ты чего хочешь лучше, Василь?

- Она нас как в ресторане кормить собирается, что ли? - ответил я хмуро.

- Ну, раз на всем готовом взялась держать, пусть ухаживает!

- Еще неизвестно, какие заработки будут!

- Ничего, заработаем как полагается, - уверенно сказал Петя. - Мне, когда я оформлялся, один плотник говорил, что у них в столярном никто меньше сотни не зарабатывает. Даже третий разряд!

- Тебе хорошо, Петрусь, ты свою, знакомую работу делать будешь. Знай себе гоняй фуганок! А вот мне переучиваться надо. Леший его знает, как мне на тех машинках формовать! Я их и вижу-то впервые.