Мы хорошо знали, что не только Бобырь, но и многие другие фабзавучники до самого дня отъезда мечтали поймать Печерицу. Разъезжаясь по городам Украины, мы дали себе слово, если повстречается этот бандит из Коломыи кому-либо из нас, не дать ему выскользнуть.

Но больше всех нас мечтал повстречаться с Печерицей Саша Бобырь. Поимкой Печерицы он думал загладить те досадные промашки, что приключились с ним во время чоновской тревоги. Скоро наш горячий Сашка начал просто галлюцинировать: Печерица виделся ему всюду.

По пути сюда, к Азовскому морю, Сашка дважды ловил Печерицу. Однажды, когда поезд стоял в Фастове, Сашка, выглянув в окно, вдруг хрипло крикнул:

- Вот он, хлопцы! Держите! - и метнулся к выходу.

Человек, прогуливавшийся по перрону, которого Бобырь принял за Печерицу, был очень мало похож на беглеца. Это оказался сгорбленный старичок в брезентовом пыльнике. Одни пушистые и рыжие усы, пожалуй, смахивали на Печерицыны. В Екатеринославе, когда мы обедали в буфете вокзала, Саша, чуть не опрокинув тарелку, налитую до краев жирным украинским борщом, прохрипел:

- Смотрите! - и ткнул ложкой по направлению к газетному киоску.

У застекленной витрины киоска выбирал открытки человек в сером дорожном пыльнике. Сашка решил, что и этот - Печерица. Однако стоило пассажиру в сером пыльнике обернуться, как мигом выяснилось, что это молодой парень, на голову выше Печерицы. Ну разве могли мы, зная о дорожных видениях Бобыря, отнестись с доверием к его словам!.. И я сказал:

- Ну хорошо, Печерица стоял и пил бузу. А ты что?

- Я посмотрел - и к вам!

- Отчего же ты его не схватил? Надо было его поймать за шиворот, ногу сзади подставить и на землю.

- Тебе хорошо говорить! А вещи?

- Какие вещи?

- Какие? Наши! Я боялся вещи оставить. Он побежит, я за ним, а вещи кто-нибудь цапнет.

- А Володька где был?

- Да я не с Володькой ехал, в том-то и дело. Я с другим извозчиком приехал. Володька обманул нас.

- Погоди, а у него усы были? - решил я проверить Сашку.

- Усы?.. Усов не было... Усики. Маленькие такие, как кисточки для гуммиарабика.

- Для того чтобы Сашке понравиться, он и усы в парикмахерской подстриг, - съязвил Маремуха.

- Ладно, ладно! Смейтесь, если вам так весело! - буркнул Саша обиженно. - А я вот пойду куда надо и заявлю.

- Ну, довольно тебе, Сашок, нам головы морочить, - мягко сказал я. Показывай лучше, что на ужин куплено.

- Вот брынза, - совершенно покорно сказал Саша и развернул пергаментную бумагу, в которой лежал кусок брынзы в добрый фунт весом.

- И это все? - возмутился Маремуха.

- Нет, зачем. Вот еще рыбки купил... Не тронь, это редиска. Рыбка вот тут. - Сашка развернул маслянистую бумагу. - Глядите, какая рыбка маленькая! - И он выволок из старой газеты три нитки, унизанные мелкими копчеными рыбешками. Рыбки лоснились от жира и были пузатенькие. - Тюлька называется! - гордо заявил Бобырь и, как ожерелье, поднял на руки низки с рыбешками.

- Ты бы еще поменьше купил! - буркнул недовольно Петро. - Самая мелкота. Кто же ее чистить будет?

- Для чего чистить? - удивился Саша. - Не надо чистить. Так целиком ее едят. Гляди, мне в лавке показали...

Наш каптенармус сорвал с нитки пару истекающих жиром рыбешек и послал их в рот. Пожевав немного, Саша, как фокусник, сперва раскрыл рот, а потом смело, с головами и кожурой, проглотил тюльки.

- Еще аппендицитом, чего доброго, заболеешь! - сказал Петро. Больше всех болезней Маремуха почему-то боялся именно аппендицита. Даже косточку от вишни и то боялся проглотить.

Но наглядный пример Бобыря заставил Петруся позабыть об угрожающей ему болезни. Он осторожно отщипнул с бечевочки одну рыбешку и принялся жевать ее.

- Вкусная... - протянул Маремуха. - И костей совсем не чувствуется. Камса это?

- Не камса, а тюлька! - солидно поправил Бобырь.

- "Тюлька, тюлька"! - передразнил я Сашу. - А ты бузы не принес случайно?

- Бутылки не было, - принимая мои слова всерьез, сказал Саша. - А хочешь бузы, после ужина можно сходить. Тут, за углом, в киоске продается.

- Послушай, Петрусь, - скомандовал я, - скачи-ка вниз, принеси кипятку и миску от хозяйки. Надо брынзу парить.

Пока мы расправлялись с тюлькой, мраморная брынза, отдав кипятку часть соли и горечи и пустив жирные круги, сделалась мягкой и очень приятной на вкус. Мы резали ее охотничьим ножом и ели, запивая чаем, в котором плавали распустившиеся чаинки.

Поужинав, мы отнесли вниз посуду и долго мылись во дворе, прямо у колодца. А потом, освеженные, сытые, поднялись в свой мезонин и улеглись на высоких матрацах.

Окно осталось открытым. На дворе уже потемнело. Сквозь лохмотья проплывающих туч изредка проглядывал молодой месяц. Как только тучи освобождали месяц, в комнате становилось светлее.

- Но вы слышите, хлопцы, как тут тихо? - сказал, нарушая молчание, Петрусь. - Ни выстрелов, ни свистков. Что значит граница далеко! На весь город небось два милиционера, да и те спят...

Агния Трофимовна звенела внизу посудой. У нее на кухне шипел примус. Вероятно, она с вечера собирала для нас завтрак.

- А мы дураки! - снова заговорил Петро. - Как поступали в фабзавуч, надо было по одной специальности идти. Гуртом бы теперь в одном цехе работали. Все веселее. А так - разбредемся кто куда...

И опять никто из нас Маремухе не ответил. Я понял, что и Бобырь, прикидывающийся храбрецом, думает о том, как-то он будет работать завтра. На дворе делалось все темнее и темнее. Опять небо сплошь заволокло тучами, и месяц не проглядывал больше. Равномерный шум близких волн укачивал так, словно мы все еще ехали поездом...

ВОЗЛЕ МАШИНКИ

- Вот, Науменко, тебе новый напарник! - сказал сменный мастер Федорко, подводя меня к пожилому рабочему, который суетился в одиночку около двух формовочных машинок.

Рабочий обернулся. Ему было уже лет за пятьдесят. Высокий, седой, в груботканой холщовой рубашке с подрезанными до локтей рукавами, он удивленно посмотрел на Федорко.

- Покажи ему, что и как, - сказал мастер, кивая на меня. - За обучение запишем тебе по среднему.

- Да помилуйте, Алексей Григорьевич! Поставьте до кого другого! попытался возразить старик.