- Потому что мы отечество всех трудящихся мира, - сказал я осторожно, чтобы не разозлить ворчливого старика. - У нас Советская власть, а у них еще ее нет... У них капиталисты на шее сидят.

- То не ответ, - буркнул старик. - Ты под корень гляди, а политику мне разводить нечего!

Слова Турунды задели меня за живое. Вспомнились наши собрания в фабзавуче на международные темы, и так же запальчиво, как там, я сказал:

- Почему "не ответ"? Ясно, что мы в лучшем положении, чем те английские горняки, что ради наживы всяких капиталистов угольную пыль глотают.

- А мало мы той пыли при царизме наглотались, чтобы буржуй заморский вон в тех хоромах жил да на собственной яхте по морю раскатывал? - Старик показал крючковатым пальцем в сторону виллы, которую я разглядывал с берега. - Ему банкеты на свежем воздухе были нужны, а нам один кабак оставался на потеху, да и тот в долг!

- И не берись даже моего старого переспорить. Все равно что митрополит Введенский! Ты ему свое, а он тебе свое. Наперекор. Я тоже толкую ему: поскольку мы рабочая власть, всякому рабочему, который нуждается, подсоблять должны в беде, - сказал Лука.

Неслышно ступая по глиняному полу босыми загорелыми ногами, в горницу вошла жена молодого Турунды. В руках у нее задымленный противень. Она поставила его тихонько на две деревянные подставочки, и я увидел на дне противня четыре жирные рыбины. В нос ударил сильный запах чеснока.

- Едал когда-нибудь такое? - спросил Лука.

Я отрицательно покачал головой.

- Чебак по-рыбачьи! - заявил Лука. - Утреннего улова. Батька его ущучил, а мы сейчас отведаем. - И, поддев вилкой тяжелую рыбину, он положил ее передо мной на тарелку.

Тут я заметил, что даже чешуя не счищена с чебаков. От жара духовки блестящие чешуйки взъерошились так, будто кто-то причесывал рыб "против шерсти".

Довольно скоро, снимая, по примеру хозяина, кожу с чебака, я угадал немудреный способ приготовления этого вкусного блюда. Перед тем как бросить рыбину на противень и отправить в жар духовки, их нашпиговывают дольками чеснока. Рыбы пекутся целиком, в собственном жире.

- Но ведь рыбка посуху не ходит! Верно, Василь? - подмигнув мне, сказал Лука и достал из темного угла тяжелый кувшин с вином. Он налил в стаканы бледно-желтое, удивительно чистое вино.

- Хватит! Хватит! - остановил я Луку, когда была налита половина моего стакана.

- Чего испугался? - Лука поднял на меня быстрые глаза. - Думаешь, крепкое? Да это "березка". Слабенькое. Его у нас малые детки заместо воды пьют.

- Все равно будет. Я непривычный.

- Привыкать надо, - заметил отец Луки. - У Азовского моря жить "березку" пить!

- Ну, за твою удачу, Василь. Чтобы ты стал хорошим литейщиком. Пусть фартит тебе в молодой жизни! - сказал Лука, и мы чокнулись стаканами.

Подняла свой стакан и жена его, поправляя полной рукой уложенные короной иссиня-черные тяжелые косы.

От взгляда ее глубоких, темных, как маслины, добрых глаз повеяло большим радушием. Показалось, что я уже давно знаком с милыми хозяевами этой хатки, выросшей на песчаном приазовском берегу.

Вино было холодное, ароматное, чуть кисловатое, со слабой горчинкой. Оно и в самом деле не было крепким.

Я отставил пустой стакан и мимоходом глянул на часы-ходики, висящие на стене, у печки. Лука перехватил мой взгляд и сказал успокоительно:

- Не бойся, молодой, мне ведь тоже в университет идти.

- В какой университет? - удивился я.

- Он студент у меня, - ответила за Турунду его жена и, поглядывая на Луку очень ласково, положила ему на плечо смуглую руку.

- С прошлого года. Вечерами! - сказал Лука. - Поженились мы с Катей, и я подумал: надо учиться. Хватит время свободное попусту переводить. Поступил на подготовительные курсы, припомнил все, чему еще в приходской школе учили, алгебру одолел, а тут открывается вечерний рабочий университет. Ну как не воспользоваться?

- И доволен? - спросил я, чувствуя, как от этого слабенького вина тепло растекается по телу.

Лука весело вскинул голову:

- И не спрашивай даже! До этого что было? Пошабашил, приоделся - и на проспект. А с проспекта куда? В "Родимую сторонку", к Челидзе. Идешь после него домой сонный, ноги вензеля пишут. Иной раз так раскачает, что в кепке да в сапогах на койку бухнешься. Не успел глаза прикрыть, уже гудок заливается. А с похмелья работа какая? Ползешь, что та муха осенняя по стеклу, а напарник тебя ругает на чем свет стоит, потому что и его задерживаешь. Спасибо Ивану Федоровичу, что он университет открыть придумал.

- Директор?

- Он самый. Смекнул, что в городе учителей всяких много - и по химии, и по астрономии, созвал их к себе и говорит: "Давайте, милые, по вечерам рабочий класс учить, деньги я для вас найду!" Сказано - сделано. И завертелась карусель. И вот с той поры, как начал я тот университет посещать, вроде как другим человеком стал. Вагранка гудит вдали, а я тем часом формулы припоминаю, что учитель разъяснял, и соображаю, что к чему, отчего чугун плавится, как из него сталь получить и при какой именно температуре... И получается так, что вместо этого маленького окошечка смотришь на жизнь из большущего окна...

- А на занятия сегодня опоздаешь, - очень мягко, вполголоса сказала жена.

- Я? Ничего подобного! - спохватился Лука и, подбежав к этажерке, принялся собирать книги.

- Заходите до нас запросто, - сказала Катерина, прощаясь. - А задумаете в море пойти - старый вас на рыбалку возьмет.

Я поблагодарил хозяев за угощение и сказал, что в следующий раз приду к ним уже с хлопцами. Вместе с Лукой мы пошли Генуэзской улицей к проспекту.

- Кусачий мой батька, правда? Ему пальца в рот не клади! Тоже до революции в литейном на ковком чугуне работал.

- Отчего же сейчас не возвращается?

- Да в гражданскую, как завод остановился, он рыбачить начал, Рыскалистым рыбаком стал. И однажды, на исходе зимы, ушел он в море со своей ватагой на подледный лов за красной рыбой. Ветер все с запада дул, а потом вдруг возьми да и сорвись ночью левант. Лед зашевелился, крошиться стал, и понесло его в открытое море. Вынесло моего батьку тем левантом аж на кубанскую сторону. Половина ватаги погибла, а они чудом по мелководью вброд выбрались, почитай, уже с самого крошева. А вода была студеная, проняла она батькины ноги до самого костного мозга. Сейчас, как перемена погоды, папаша не игрок. Добро еще - курорт близко. Жинка ездит туда да и в цибарках вонючую грязь лиманную ему привозит. Нагреет ее на плите, посадит старика в корыто и давай его той грязью лечебной исцелять. Боль утихнет, и опять батька сети свои в баркас - и гайда в море. Либо за рыбцом, либо за пузанком, либо за таранью. Рыбы в этой луже пропасть! - И Лука кивнул в сторону моря.