- Здравствуйте, - буркнул я. - Бегу, потому что грязный. Помыться хочется!
- Скажите, вы на меня сердитесь?
- С чего вдруг?
- А почему вы не заходите?
- Времени не было.
- Я оставила вам записку. И с друзьями вашими говорила. Неужели не передавали?
- Передавали! - сказал я хмуро, стараясь быть с Ликой как можно строже. И подумал: "Уж лучше бы ты не заходила, а то житья нет. Совсем заклевали меня: "жених" да "жених"! Глаз нельзя повернуть в сторону соседней усадьбы немедленно хлопцы начинают улыбаться". И в какого-то Базиля переименовала.
Однажды Сашка Бобырь раздобыл где-то пучок флердоранжа, каким украшают новобрачных, и, пока я мылся у колодца, воткнул мне его в петлицу пиджака. Хорошо еще, я заметил вовремя, а то вышел бы так в город, на посмешище людям!
Помолчав, Лика сказала:
- Все-таки невежливо. Я первая даю о себе знать. Захожу к вам, чего никогда раньше не делала. А вы... Приличие же требует!
- Знаете что, Лика, - отважился я, - боюсь, что с вашими приличиями нам не по пути!
- Неужели я так безнадежна? Беспринципное существо с мещанскими наклонностями? Так прикажете вас понимать?
Я понял: Лика хочет вызвать меня на откровенный разговор. Заводить с ней дискуссию не хотелось, и я уклонился от прямого ответа.
- Да как знаете. Вам виднее!
- Все мое несчастье, Василь, заключается в том, что я не могу на вас сердиться.
- А вы рассердитесь, - сказал я безразлично.
- Трудно... - протянула Лика. - И я было подумала...
- Что?
- Вот кто выведет меня на верную дорогу...
Приближалась моя ограда. После трудового дня в литейной я никак не мог настроить свое сердце на лад Анжелики. И я отрезал:
- Вы попросите Зюзю. И удар у него пушечный, и чарльстонить может, и всем приличиям обучен. Вот кто подойдет вам в воспитатели. Пока!
С этими словами я помахал ей шершавой ладонью, а другой рукой сильно толкнул вперед калитку...
Первым откликнулся на мое письмо Моня Гузарчик. Оно и понятно: Харьков был рядом, ночь езды. Монька писал:
"...Полученная весточка принесла мне много радости и морального удовлетворения. Все наши мелкие дрязги уже забылись. Осталось в памяти одно хорошее. И шут с ним, что вы не хотели меня принимать в комсомол из-за той бабушки, которую я даже и в глаза не видел. Комсомольцем я таки буду! Я работаю здесь на Харьковском паровозостроительном заводе. Ты знаешь, сколько здесь рабочих? Ведь не поверишь! Больше десяти тысяч. Наш "Мотор" по сравнению с ХПЗ - это сельская кузня...
Мне было очень странно читать твои слова о том, что вам "пришлось повоевать", прежде чем вас приняли на завод имени лейтенанта Шмидта. А меня безо всяких - стоило только показать путевку - зачислили в дизельный цех, и тут-то я впервые увидел, как собираются громадные машины для выработки электроэнергии - дизели. Ты не можешь себе представить, Василь, какой великан этот дизель! Движок, что попыхивал у нас в подвале фабзавуча, приводя в действие токарные станки и циркулярную пилу, - сморчок по сравнению с нашим двигателем. Могу сказать вполне откровенно: работа исключительно интересная и я весьма удовлетворен ею. (Всякий раз, когда я пишу слово "удовлетворен", мне вспоминаются наш фабзавуч и Бобырь, который однажды написал это слово "уледотворен".) Как он, наш дружок, чувствует себя у моря? Передай ему мои наилучшие пожелания.
Меня сразу же направили в бригаду из шести человек. Живу далеко километров девять от завода, но этого расстояния не замечаю. Наоборот даже: приятно ехать через столицу трамваем и разглядывать в окно ее улицы. Приезжаю пораньше, готовлю инструмент. Мастер Иван Петрович Колесниченко похвалил меня однажды: "Вот, сказал, Монька хотя и подолянин, недавний фабзавучник, но старается не хуже наших". Люди в бригаде подобрались хорошие, большей частью старички. Один из них было пробовал подшутить надо мной и послал в инструментальную, чтобы я ему принес какое-то "бигме". Я кричу, требую, а потом оказывается, что "бигме" - это выдумка, такого инструмента вообще нет. Посмеялись надо мной здорово!
Среди кадровых рабочих дизельного цеха есть немало таких, которые сами революцию делали. И не только Советскую власть на Украине укрепляли, но еще в майскую стачку 1902 года бастовали, в 1905 году полицейских били. Настоящий пролетариат! Они рассказывали мне немало о боях харьковских рабочих против царизма. Вот вчера кончили мы работу и выходим из цеха со сборщиком Левашовым, - лет ему уже под шестьдесят. Видим - трамваи битком. Он и говорит мне: "Давай, Моня, пойдем пешочком до центра". Побрели мы с ним, и я нисколько не пожалел, что согласился на такую прогулку. Идем, а старик рассказывает мне, как готовилось в Харькове восстание, как приезжали делегаты ЦК большевиков из Питера. Уже в центре, на площади Розы Люксембург, там, где проезд с площади на Университетскую, Левашов показал мне, где помещался штаб восстания, откуда подносили боеприпасы, где подстрелили первых полицейских, где соорудили баррикаду...
Порядки здесь иные, чем в нашем городе. Помнишь, как прорабатывали у нас даже беспартийных за то, что они носили галстуки? Тут - совсем обратное. Молодежь ХПЗ, и особенно нашего дизельного цеха, не считает зазорным хорошо, опрятно одеваться. "Дело совсем не в галстуке, - говорят здесь, - а в том, какое нутро у человека под тем галстуком". После работы молодые хлопцы моются, переодеваются во все чистое и уже тогда едут домой. Правильная постановка вопроса! А то другой нередко как бы нарочно, чтобы доказать всем, что он рабочий, влезает в мазутной спецовке в трамвай и всех пачкает, вместо того чтобы оставить робу в цехе.
В дизельном большая комсомольская ячейка. Пока я - посещающий. Когда я рассказал секретарю, почему вы не приняли меня в комсомол, он посмеялся и сказал: "Да ты и вовсе мог от рук отбиться!" И посоветовал мне вскорости подать заявление. Так-то, Василь!
Ну, кончаю. Напишут тебе хлопцы, Василь, - как можно скорее пришли мне их точные адреса. Передай Маремухе с Бобырем мои наилучшие пожелания".
Я прочитал это письмо стоя, не переодевшись. И хотя Монька намекал на прежнее отношение к нему, сразу ушли в тень сегодняшние неприятности: и стычка с Кашкетом, и слишком, быть может, грубый разговор с Анжеликой.