Да, чуть было не забыл! Ты спрашиваешь: нет ли новостей о Печерице? Есть, и большие! Но писать о них считаю преждевременным...

Приветы всем вам от Полевого, Козакевича и меня.

Тебя велел приветствовать Дмитрий Панченко и просил передать, что он убежден в том, что вы с Маремухой и Бобырем оправдаете наши надежды относительно жаток.

С пламенным комсомольским приветом Коломеец".

Показываю письмо хлопцам. Бобырь прочел и буркнул нечто неопределенное. Маремуха почесал затылок и сказал:

- Нагрузочка досталась солидная. Купить пять жаток - не пять низок тюльки.

- А что же все-таки с Печерицей? - спохватился я.

- Цапнули его, верно! - сказал, загораясь, Бобырь. - Я же вам говорил, что видел его здесь.

- Здесь видел, а там цапнули? Чудеса! - сказал я, урезонивая Сашу. Все очень туманно, словом...

- А ты забыл Коломейца? - сказал Маремуха. - Он всегда любил туман пускать, где надо и где не надо.

- Но что же делать, а, хлопцы? - спросил я, возвращаясь к поручению Коломейца.

- Идти к директору, что же иначе! - хмыкнул Бобырь, как бы осуждая меня за то, что я сам не могу понять такой простой истины.

- Давайте вместе.

- Сегодня я - пас, - сказал Бобырь. - У меня такая работенка в аэроклубе, что и ночи не хватит.

- А ты, Петро? - спросил я и с мольбой посмотрел на Маремуху.

- Я же тебе говорил, Василь, у нас занятия по техминимуму. Сам начальник цеха проводит. Разве я могу не прийти?

Но к директору я не пошел, а направился сначала за советом к Толе Головацкому.

Разумеется, я отлично помнил совхоз над Днестром, о котором писал мне Коломеец. Помню, каким таинственным он мне показался, когда мы подъехали к нему на нескольких подводах глубокой ночью. Сторожкие высокие тополя окружали усадьбу за белым каменным забором. Где-то в конюшнях лошади хрупали овсом. Из темноты двора возник сторож с берданкой в руке и, прежде чем раскрыть скрипучие ворота, долго допытывался, кто мы такие.

А разве можно позабыть когда-нибудь первый ночлег в том совхозе, в хрустящем сене, с винтовкой, прижатой к груди, под жестяным навесом, перехватывающим звезды? Или утренние купанья в быстрой и еще холодной с ночи воде Днестра? Или запах седой мяты возле куста крыжовника, который я разыскал случайно, бродя по запущенному саду?.. А как приятны были для меня поездки за почтой для совхоза в местечко Жванец по воскресным дням!

...Тянется в житах над Днестром пыльная проселочная дорога. Копыта буланого конька мягко утопают в пыли, оставляя позади серые облачка. Я покачиваюсь в скрипучем седле и вижу на другом, бессарабском, берегу окраинные домишки Хотина и развалины древней крепости. Конек прядает ушами и все норовит захватить колосья дозревающего жита.

А еще приятнее возвращение обратно с пачкой свежих газет и журналов. Намотав поводья на руку, в полном безветрии, я разворачиваю "Бедноту", "Рабочую газету", "Молодого ленинца", "Червоного юнака", первые номера "Комсомольской правды" и "Безбожника". Быстро пробегаю названия статей и уже заранее прикидываю, что буду читать вслух сельской молодежи в красном уголке совхоза.

Полевой в то лето поручил мне проводить по воскресеньям громкие читки газет. Сперва я отказывался и даже не представлял, как это я могу, словно учитель какой, рассказывать новости из газет нарядным молодицам и парубкам. Ох, как трудно было провести первую громкую читку! Я не в силах был оторвать глаз от газетного листа и, сделав передых, чтобы спокойно взглянуть на собравшихся, пригладил рукою волосы. А потом все пошло как по маслу! И даже на вопросы стал отвечать.

И меня очень порадовало сейчас известие, что в столь знакомом мне селе возникает молодежная коммуна. Это будет здорово!

Ежедневно веселые молодежные песни будут перелетать в захваченную боярами Бессарабию. Вне всякого сомнения, маленький движок, дающий ток лишь до десяти вечера, коммунары заменят хорошей электростанцией, и, кто знает, быть может, то, что писалось в газете "Беднота" о доении коров с помощью электрической энергии, и впрямь станет явью!

Я представил себе бывший помещичий двухэтажный дом, переданный молодежи, освещенный яркими огнями и звенящий песнями в часы досуга. Сколько молодых бессарабцев переплывет к нам на свет этих огней. Ведь на кого больше можно было надеяться тем подневольным людям, если не на нас! Другой надежды у них не было - только наше счастье, способное когда-нибудь, подобно пламени быстрого пожара, переброситься и в Бессарабию...

Но хорошо было размышлять так, шагая к Головацкому, и куда труднее было спуститься с небес мечты о будущем в сегодняшний день и выполнить просьбу Коломейца.

Головацкий тоже был заметно озадачен просьбой Никиты.

- Твой друг немного наивен, - сказал Толя, дочитывая письмо. - Думает, что это так просто - взял да и выложил пять жаток! Но, с другой стороны, такая пограничная коммуна - живое дело комсомола. И оставить письмо ваших друзей без ответа нельзя... Знаешь что: давай-ка махнем к директору!

- Разве он сейчас на заводе?

- А мы его дома навестим, - сказал Головацкий.

- Дома? - переспросил я. - А это удобно?

- Отчего же? Мы по общественным делам идем! Иван Федорович не какой-нибудь буржуазный спец, вроде Андрыхевича. Да к тому же он наш партийный прикрепленный. Пойдем, пойдем, нечего стесняться!

Решительный тон Головацкого успокоил меня. Однако я был озадачен, когда мы свернули от проспекта влево.

- Руденко не в центре живет?

- В Матросской слободке. Открытой всем ветрам сразу! Там издавна селились мастеровые завода. А Руденко, как тебе известно, в литейной до революции работал.

- А что, не мог он в центре города поселиться?

- Конечно, мог, - согласился Головацкий, - тем более что директорский дом пустовал тогда, да не захотел. "Зачем, говорит, мне все эти анфилады да прихожие? Мне и трех комнатушек хватит. Да и привольнее там, над морем, как на курорте!" - И Головацкий махнул рукой в сторону побережья, к которому мы приближались. - И Руденко верное решение принял, - продолжал Толя, - взял да и передал дом бывшего заводчика под ночной санаторий для рабочих нашего завода. Пошабашил рабочий со слабым здоровьем - и в этот дом. В одной из прихожих - шкафчики. Робу свою он вешает туда, раздевается - и под душ. Вымылся, а тут в другом шкафчике ему приготовлено чистое бельишко, халат, ночные туфли. Чистота вокруг, пища сытная, распорядок соблюдается строго, спят при открытых окнах и летом и зимой, вечером - культурные развлечения. А утром, по гудку, все из того санатория прямиком на работу.