— А захочет посмеяться — тебя. Ах ты, мое солнышко. Сколько лет, мудрец, помнишь?

— Скоро будет шесть.

Он был похож на них обоих, понемножку. Наступил их ровный, их счастливый после пережитого год. Злое дело стихийно, а доброе требует усилия, совершенствования. Все может надоесть, но человек человеку не должен, только рассмотри изменчивость милого образа.

Когда случилось ужасное, он телеграфировал, и Лёна немедля приехала. Уже два года, как врач-ординатор. После похорон проводил на том же перроне. Тополя заметно подросли, но были по времени года безлиственны.

— Ты в дело, в дело уйди, Толя, — сказала она. — Другого выхода нет. И помни — в случае чего — звони, пиши.

Обнял на прощанье, она отстранилась, но потом сама поцеловала в щеку. За все это время ни слезы, ни слезинки. Такая уж она была, без сантиментов. Между ними встал запрет, отречение. Нельзя. Он ей не звонил и не писал. И были другие знакомства, и он истреблял, душил в себе Лёну.

И вот, спустя еще шесть лет, она снова в Москве, у него, директора института, в кабинете. От серых с четко очерченной радужной оболочкой глаз к вискам убегали заметные морщинки. Закинув нога на ногу, она вытащила сигарету, известный реаниматор и хирург Елена Петровна Ореханова. Он прервал прием, направил поток посетителей к Юрию Павловичу.

— Все такой же, — сказала она.

— Плохо, — отшутился Косырев. — Значит, топчусь на месте.

— О, нет, только внешне! Мы — я, во всяком случае,—конечно, иные люди.

Глубоко затянулась, умело, привычно. Ему не понравилось, показалось — залихватски. Смуглая кожа отсвечивала желтизной. Не надо бы, женский организм послабее. Одета старомодно, и юбку натянула на красивых своих ногах, чтобы прикрывала колени. Неужели до сих пор не замужем?

— Я ведь не просто так, я корыстно. Следим за успехами. Вы счастливцы, а в Ленинграде в нашей узкой области со средствами просто швах. И вот, приехала наниматься. Примешь?

— А что, — загорелся он, — и правда. Да ты шутишь! Последняя твоя статья... Выбирай любое место, проглотят сразу. Нет, правду скажи — серьезно?

— Вполне. Да! Да!

— Тогда ловлю на слове, и по рукам. Самая большая трудность — с пропиской. Но у нас появился влиятельный человек, преодолеем. Менять-то есть что? В смысле площади?

— Небольшая комнатушка.

— Лишь бы придраться. Потом дадим и получше. Очень-очень рад.

Вошел Нетупский, раскланялся и пообещал сделать все за наикратчайшее время. Сквозь золотые очки он пристально рассмотрел белокурую Диану: подумать, совсем еще молодая и уже известность, дело близится к докторской. Роман Косырев с замом едва начинался и пока все шло как нельзя лучше.

— Сегодня наш Анатолий Калинникович оч-чень занят, — сказал Нетупский не садясь. — Может быть, зайдете ко мне?

— Не сейчас, — холодно скользнув взглядом, ответила Лёна.

Выходя, Нетупский сжал губы; он не любил осечек. Косырев глянул на часы, у Нины Васильевны была премьера. Сложная, запутанная партия, ему казалось, бездарная музыкально. На репетициях она и оркестр постоянно расходились, все нервничали — но что так, что сяк, один эффект. Он бы от такой чести отказался, но Нина знала, что к чему. Душа игрока: она надеялась на лучшее, когда от нее не зависело, и ждала худшего, когда зависело. Впрочем, работала она зверски. Цветы были заказаны, их вручат. И он пригласил Елену Петровну поужинать.

На эстраде шумел восточный оркестр, ансамбль стариков. Один бил в бубен, другой бренчал на гитаре, третий толчками пальцев мучил пианино. Мощная певица в длинном бархатном платье, состроив сладкую улыбку и блестя разноцветной брошью, пела безголосо и самозабвенно. Лёна остановилась — подожди! — но скоро пресытилась печальным зрелищем. Их провели в небольшую комнату. Лопасти вентиляторов на потолке размахивали как усталые крылья.

— Заказывай что хочешь, я ведь не понимаю. И кстати, давай выпьем. Сегодня мне тридцать три — полная старая дева.

— Неужто? Я бы на их месте...

Она скривилась и, чтобы снять бестактность, сказала:

— Что ты, конечно, есть знакомые. Масса. И замолчим об этом, ладно?

Профиль ее был тяжелым и надменным. Темно-русые с рыжинкой волосы, открытая высокая шея. Над ключицей с биением крови поднималась и опадала родинка, детская, беззащитная. Она как бы и не принадлежала этой волевой и жесткой особе. Когда-то она любила Косырева. Повернулась без улыбки, и он готов был поклясться, уловила, о чем думал. Взгляд ясен, спокоен, замкнут. И прекрасно, им предстояло работать, не крутить романы.

— Если хочешь, — сказал он, — возьми лабораторию Берестова. Он вот-вот в медицинскую академию.

— Чш-ш... О делах потом.

Она ела жадно, но как-то безразлично, торопясь закончить нуду эту. Худоватые щеки разгорелись от вина. Мельком глянул на часы, она отодвинула тарелку, Глаза ее были темны, мрачны — кольнула взглядом.

— Пойдем.

Он не осмелился ослушаться, да и пора было.

В подземном переходе женщина несла целлофановый мешочек. Серебристо блеснули жалкие, замороженные рыбки.

— Сколько погубленных жизней, — сказала Лёна. — Все для нас, все для человека.

— Не на таблетки же переходить.

— А что?— слабо оживилась она. — И замечательно.

Улица, фонари, машины, освещенные дома. Поток людей. Ее одиночество.

— Где остановилась, Леночка? Вера Федоровна будет рада, если заночуешь.

— Нет! — отрезала она. — Как-нибудь позже зайду.

— Правда, зайди, А завтра жду с документами.

Он усадил ее в такси и помчался к Нине, на последний акт.

В течение месяца Лёна переехала в Москву.

— Ну, — непринужденно сказала она, зайдя к Косыреву, — я подходящий объект эксплуатации. Закончу с обезболиванием — понимаете, идея, чтоб препарат не входил в обмен, и...

— О, крайне важно, — перебил он. — Обязательно! Мечтаю о безбольной медицине. Со Львом Толстым не согласен, дескать боль нравственно оправдана подготовкой смерти... Вы знаете...

Она посмотрела иронически, и он оборвал. Отметил ее «вы», откликнулся тем же. Пусть так, работа есть работа.

Время тоже шло. И разрыв с Ниной был далеко позади, и Косырев жил другой жизнью, а Лёна упорно держалась деловых рамок. Она — специалист универсальный — возглавила лабораторию. Молодую, полную проектов и неистощимых сил. Самые разнообразные разговоры, но при Косыреве только деловые. Они умолкали, когда он заходил, в одно мгновение меняли и смысл, и тональность. В лаборатории дневал Шмелев, любимчик и Елены Петровны, ее ровесник. Однако деловая координация между техниками и реаниматорами была далеко не лишней. Ореханова глубоко входила в замыслы Косырева, здесь были совместные скорби и восторги. Уезжая в свои командировки, он мог быть уверен, что дело продвинется при самом жестком контроле.

Задерживаясь в институте, Косырев заставал Лёну в лаборатории. Жующей бутерброд или с сигаретой, сощуренной над разбросанными по полу листочками. Это был ее метод, записывать, что приходило в голову ей или сотрудникам, а потом разглядывать мозаику. Всех прогоняла и думала. Тут находили место и косыревские домыслы.

— Черт знает, — сказала она однажды, восхитившись его импровизацией о пороге смерти: он разобрал случай с Ландау,— тебя не тревожит твое многознание?

Они все тут называли друг друга на «ты»; с ее стороны это было признанием содружества.

— В каком смысле?

— Ну, в смысле растопыренной ладони...

— Хм. Это штамп — поносить дилетантизм. Сейчас никакое подлинное знание нелишне.

— Всего не охватишь.

— А ограничение отупляет. Иное, совсем иное время, Лёна. Надо уметь гибко переключаться на иной класс явлений, уметь использовать постороннюю информацию. Боком надо видеть...

Он пристрастился к вечерним встречам и заходил уже преднамеренно. Но взгляд, обращенный к нему, относился к ученому, к руководителю, и только. Эта женщина-хирург обладала и невидимым психическим скальпелем, отсекавшим советы и шуточки вроде «пора бы бросить курить» или «когда же на свадьбе будем плясать». Она была к нему просто равнодушна. Хотя и Косырев не был образцом внимательности. Он покраснел, когда Шмелев напомнил обещание квартиры, и уж теперь довел бы до конца, выхлопотал бы, но тут случилось одно событие.