Рассказывают далее, что когда испанский сторожевой катер захватил его, он пытался всего-навсего доставить немного ружей инсургентам. Если так, то я не могу понять, что же он делал у южного берега Минданао. Мне лично кажется, что он шантажировал туземцев прибрежных поселений. Как бы то ни было, но катер, поместив своих людей на борт шхуны, заставил его держать курс по направлению к Замбоанге. По дороге оба судна должны были по какой-то причине заглянуть в одно из этих новых испанских поселений, из которых так и не вышло никакого толку. Там находился не только правительственный чиновник на берегу, но и хорошая каботажная шхуна, лежавшая на якоре в маленьком заливе; и эту шхуну, размерами значительно превосходящую его собственное суденышко, Браун решил украсть.
Ему не везло, как он сам мне признался. Мир, который он в течение двадцати лет яростно презирал, не доставил ему никаких материальных благ, за исключением небольшого мешка с серебряными долларами, спрятанного так, что «сам черт не пронюхает». И больше ничего. Решительно ничего! Жизнь ему надоела, и смерти он не боялся. Но этот человек, который готов был с горьким нелепым зубоскальством рисковать жизнью ради пустяка, боялся тюрьмы. При мысли о тюрьме его охватывал тот безумный ужас, когда человек обливается холодным потом, дрожит, и кровь его словно обращается в воду, — такой ужас испытывают суеверные люди, представляя себе объятия призрака. Вот почему чиновник, который явился на борт для предварительного расследования, усердно занимался этим делом целый день и сошел на берег лишь в сумерках, закутанный в плащ и крайне озадаченный тем, чтобы не звенели в мешке доллары Брауна. Затем, верный своему слову, он отослал, кажется, вечером на следующий день, сторожевой катер, дав ему какое-то неотложное поручение. Командир, не имея возможности оставить на шхуне Брауна своих людей, удовлетворился тем, что перед отплытием убрал до последнего лоскута все паруса на суденышке пирата и подвел свои две шлюпки к берегу, находившемуся на расстоянии двух миль.
Но среди матросов Брауна был один туземец Соломоновых островов, завербованный в юности и преданный Брауну; этот парень был самым отчаянным во всей команде. Он проплыл около пятисот ярдов до каботажного судна, держа конец кабельтова, который удалось смастерить, причем на этот кабельтов пошел весь бегучий такелаж шхуны. Было совсем тихо, и в заливе так темно, «как в брюхе у коровы», по выражению Брауна. Островитянин перелез через бульварк, держа в зубах конец каната. Команда каботажного судна (все тагалы) была на берегу, развлекаясь в туземной деревне. Два матроса, оставшиеся на борту, внезапно проснулись и узрели дьявола: он сверкал глазами, и, быстрый, как молния, прыгал по палубе. Парализованные страхом, они упали на колени, крестясь и шепча молитвы. Длинным ножом, найденным в камбузе, островитянин, не прерывая их молитв, зарезал сначала одного, затем другого; тем же ножом он терпеливо стал перепиливать канат из кокосовых волокон; наконец, перерезанный канат с плеском упал в воду. Тогда в молчании залива он тихо крикнул; банда Брауна, таращившая между тем глаза и напрягавшая слух в темноте, начала подтягивать свой конец кабельтова. Меньше чем через пять минут скрипнули мачты, легкий толчок, — и обе шхуны очутились рядом.
Не теряя ни секунды, команда Брауна перебралась на борт обретенной шхуны, захватив с собой ружья и большой запас амуниции. Их было шестнадцать человек: два беглых матроса, тощий дезертир с американского крейсера, пара глуповатых скандинавцев, мулат, кроткий китаец, исполнявший обязанности кока, а затем всякий сброд, шныряющий по южным морям. Ничто их не тревожило — Браун подчинил их своей воле; он, не страшившийся виселицы, бежал теперь от призрака испанской тюрьмы. Он даже не дал им времени перенести достаточное количество провизии. На море было спокойно, воздух пропитан росой. Они поставили паруса; с берега дул слабый бриз, и сырые паруса даже не трепетали. Их старая шхуна, казалось, тихонько отделилась от украденного судна и вместе с черной массой берега безмолвно провалилась в ночь.
Они отчалили. Браун подробно рассказал мне об их плавании через проливы Макассара. Это страшная история. У них было мало пищи и воды, они остановили несколько туземных судов и с каждого кое-что получили: с уведенным судном Браун, конечно, не мог заглянуть ни в один порт. У него не было ни денег, ни документов; правдоподобного объяснения он дать не мог и, конечно, попался бы. Арабская барка под голландским флагом, застигнутая врасплох ночью у Поуло-Лаут, где она лежала на якоре, дала немного грязного риса, связку бананов и бочонок воды. В течение трех дней погода была туманная, и шквал с северо-востока гнал шхуну через Яванское море. Желтые грязные волны окатывали голодную шайку. Они видели почтовые пароходы, совершавшие свои обычные рейсы, они проходили мимо судов с заржавленными железными боками, лежавших на якоре в мелководье, в ожидании перемены погоды или прилива. Английская канонерка, белая и нарядная, с двумя стройными мачтами, пересекла им однажды путь; в другой раз голландский военный корабль, черный, с тяжелыми мачтами, появился за кормой, медленно двигаясь в тумане.
Они ускользнули — не замеченные или не удостоившиеся внимания, — усталая банда беглецов, обезумевших от голода и гонимых страхом. Браун думал добраться до Мадагаскара, где надеялся, не рискуя нарваться на вопросы, продать шхуну в Таматаве или, быть может, получить на нее фальшивые документы. Но раньше чем пускаться в долгое плавание через Индийский океан, нужно было раздобыть пищу и воду.
Возможно, что он слыхал о Патюзане или же случайно увидел это слово, нанесенное мелким шрифтом на карте; должно быть, он разыскал название большой деревни у верховьев реки в туземном государстве, — деревни совершенно беззащитной, лежащей далеко от морских путей и подводных кабелей. Преследуя свои выгоды, это проделывал он и раньше, но теперь это сделалось абсолютной необходимостью, вопросом жизни и смерти, вернее — свободы. Свободы! Он был убежден, что раздобудет провизию — мясо, рис, сладкий картофель. Исхудавшая банда предвкушала пир. Быть может, удастся нагрузить шхуну местными продуктами и — кто знает? — раздобыть звонкой монеты! Можно нажать на кой-кого из вождей и деревенских старшин. Он говорил мне, что скорее готов был поджаривать им пятки, чем примириться с отказом. Я ему верю. Его шайка также ему верила. Они не ликовали громко, ибо были молчаливы, но быстро приготовились к делу.
Погода ему благоприятствовала. Несколько дней штиля привели бы к страшной катастрофе на борту шхуны, но благодаря береговым и морским бризам Браун меньше чем через неделю миновал проливы Сунда и бросил якорь у устья Бату-Кринг на расстоянии пистолетного выстрела от рыбачьей деревушки.
Четырнадцать человек уселись в шлюпку (шлюпка была большая, так как ею пользовались для перевозки груза) и отправились вверх по течению реки, а двое остались охранять шхуну, причем пищи было у них достаточно, чтобы не умереть с голода дней десять. Дул благоприятный ветер, и однажды после полудня большая белая лодка под рваным парусом подошла к Патюзану; четырнадцать отъявленных негодяев жадно смотрели вперед, держа пальцы на спуске дешевых ружей. Браун рассчитывал, что его прибытие вызовет ужас и изумление. Они подплыли как раз, когда кончился прилив. За частоколом раджи не заметно было никаких признаков жизни; первые дома по обеим сторонам реки казались брошенными. Выше виднелось несколько каноэ, шедших полным ходом. Браун был удивлен, увидав такой большой поселок.
Царило глубокое молчание. Ветер затих; они вытащили два весла и повели лодку к верховьям, намереваясь высадиться в центре поселка, раньше чем жителям придет в голову сопротивляться.
Но, по-видимому, старшина рыбачьей деревушки у Бату — Кринг ухитрился дать сигнал. Когда шлюпка поровнялась с мечетью (построенной Дорамином: здание со шпицами и резными украшениями из коралла), на площади толпился народ. Послышались крики, и вверх по реке понесся звон гонгов. Где-то наверху выстрелили из двух маленьких медных шестифунтовых пушек, и ядро упало в воду, подняв сноп брызг, засверкавших в лучах солнца. Вопящая толпа перед мечетью стала стрелять залпами; пули летели перпендикулярно течению реки. Лодку обстреливали с обоих берегов, и люди Брауна, обезумев, отвечали беспорядочными выстрелами. Весла были подняты.