Жаль, что я не могу передать вам эту часть истории, которую я слышал от Брауна, его же собственными словами. В прерывистых, возбужденных речах этого человека, вскрывавшего передо мной свои мысли, когда рука смерти уже лежала на его горле, сквозила ничем не прикрытая жестокость, странная мстительная злоба к своему прошлому и слепая вера в правоту своей воли, восставшей против всего человечества. Подобное чувство руководит вождем банды разбойников, который с гордостью называет себя бичом божиим. Несомненно, заложенная в нем жестокость разгорелась от неудач, лишений и того отчаянного положения, в каком он очутился; но замечательно было то, что, размышляя о предательском союзе, решив мысленно убить белого человека и дерзко интригуя Кассима, он, в сущности, жаждал — едва ли не вопреки самому себе — разрушить этот город джунглей, который его не принял, — жаждал усеять его трупами и затопить в огне.

Прислушиваясь к его злобному прерывистому голосу, я представлял себе, как он смотрел с холма на город, мечтая о резне и грабеже. Участок, прилегавший к речонке, казался брошенным, но в действительности в каждом доме скрывались вооруженные люди. Вдруг за полосой пустыря, кое-где поросшего низким густым кустарником, усеянного кучами мусора и ямами, перерезанного тропинками, показался человек, выглядевший очень маленьким; он направлялся к концу улицы, шагая между темными безжизненными строениями с закрытыми ставнями. Быть может, один из жителей, бежавших на другой берег реки, возвращался за каким-нибудь предметом домашнего обихода. По — видимому, он считал себя в полной безопасности на таком расстоянии от холма, отделенного речонкой. За маленьким, наспех возведенным частоколом за поворотом улицы находились его друзья. Он шел не спеша.

Браун его заметил и тотчас же подозвал к себе янки — дезертира, который был на положении его помощника. Тощий развинченный парень с тупым лицом выступил вперед, лениво волоча свое ружье. Когда он понял, что нужно капитану, злобная горделивая улыбка обнажила его зубы, провела две глубокие складки на желтых, словно обтянутых пергаментом щеках. Он гордился своей репутацией прекрасного стрелка. Опустившись на одно колено, он прицелился сквозь ветви поваленного дерева, выстрелил и тотчас же встал, чтобы посмотреть. Человек за рекой повернул голову на звук выстрела, сделал еще шаг, приостановился и вдруг упал на четвереньки. В безмолвии, последовавшем за громким выстрелом, стрелок высказал догадку, что «здоровье этого парня не будет больше беспокоить его друзей».

Руки и ноги упавшего человека дергались, словно он пытался бежать на четвереньках. В домах поднялся многоголосый вопль отчаяния и изумления. Человек упал плашмя, лицом вниз и больше не шевелился.

— Они поняли, на что мы способны, — пояснил мне Браун. — В них вселился страх перед внезапной смертью. Это-то нам и было нужно. Их было двести на одного, а теперь они могли кое о чем пораздумать ночью. Ни один из них не имел представления о том, что ружье может бить на такое расстояние. Этот парнишка от раджи скатился с холма, а глаза у него чуть на лоб не вылезли.

Говоря это, он дрожащей рукой пытался вытереть пену, выступившую на посиневших губах.

— Двести на одного. Двести на одного… Вселить в них ужас… ужас…

У него самого глаза чуть не выскакивали из орбит. Он откинулся назад, ловя воздух костлявыми пальцами, затем снова сел, сгорбленный и волосатый, искоса поглядывая на меня, как человек-зверь из народных сказок; весь искривившись, он раскрывал рот и не сразу заговорил после этого припадка. Такую сцену не забудешь.

Затем, чтобы привлечь выстрелы противника и определить, где устроена в кустах вдоль речонки засада, Браун приказал туземцу Соломоновых островов спуститься к шлюпке и принести весло: так можно послать в воду собаку за палкой. Этот маневр не достиг цели. Выстрелов не последовало, и парень вернулся назад.

— Там нет никого, — высказал свое мнение один из банды.

— Не может этого быть, — заметил янки.

Кассим к тому времени ушел, находясь под впечатлением всего происходившего, довольный, но озабоченный. Продолжая вести свою тонкую политику, он отправил посла к Дэну Уорису, советуя ему готовиться к прибытию судна белых людей, которое, по полученным сведениям, должно было вскоре подняться по реке. Он преуменьшал размеры воображаемого судна и требовал, чтобы Дэн Уорис его задержал. Этот двойной ход входил в планы Кассима: помешать воинам Буги объединиться и втянуть их в сражение, чтобы ослабить их силы. С другой стороны, он в тот же день уведомил вождей Буги, собравшихся в городе, о том, что уговаривает пришельцев убраться восвояси; в форт он обращался с настойчивыми требованиями выдать порох. Давно уже Тунку Алланг не имел пороха для двух десятков ружей, покрывавшихся ржавчиной в зале аудиенций.

Сообщение это привело всех в смущение. Стали поговаривать о том, что пора пристать к той или иной партии. Скоро начнется битва, и многих ждут великие беды. В тот вечер здание, возведенное руками Джима, — упорядоченная мирная жизнь, когда каждый был уверен в завтрашнем дне, — казалось, вот-вот рухнет и превратится в развалины, обагренные кровью. Беднейшие жители бежали в джунгли или к верховьям реки. Многие из зажиточных жителей сочли необходимым засвидетельствовать свое почтение радже. Юноши, состоявшие при радже, грубо над ними издевались. Старый Тунку Алланг, чуть не рехнувшийся от страха и колебаний, или угрюмо молчал или осыпал их бранью за то, что они явились к нему с пустыми руками; они ушли сильно напуганные. Только старый Дорамин объединил своих соплеменников и неумолимо вел свою линию. Невозмутимо восседая на высоком кресле за импровизированным частоколом, он низким заглушённым голосом отдавал распоряжения.

Наступили сумерки, скрыв тело мертвого человека, который лежал, раскинув руки, словно пригвожденный к земле; затем ночь нависла над Патюзаном, заливая землю сверканием неисчислимых миров. Снова в незащищенной части города запылали вдоль единственной улицы огромные костры; отблески света падали на прямые линии крыш, на кусок стены из переплетенных ветвей, кое-где освещена была целая хижина на вертикальных черных столбах. И весь этот ряд домов в отсветах пламени, казалось, уползал во мрак, сгустившийся в сердце страны. Великое безмолвие, в котором дрожало пламя костров, протянулось до темного подножия холма; но на другом берегу реки, где пылал перед фортом только один костер, раздавался шум, словно топот толпы или грохот далекого водопада.

Браун мне признался, что, глядя на это зрелище, он, несмотря на все свое презрение и веру в себя, вдруг почувствовал, будто наконец налетел и ударился головой о каменную стену. Если бы его шлюпка лежала на воде, он, кажется, попытался бы улизнуть, рискнул бы подвергнуться преследованию на реке или умереть голодной смертью на море. Сомнительно, удалось ли бы ему скрыться. Как бы то ни было, но этой попытки он не сделал. На секунду у него мелькнула мысль ворваться в город, но он понимал, что в конце концов попадет на освещенную улицу, где их, как собак, пристрелят из домов. Врагов было двести на одного, — думал он, — а его люди жевали последние бананы и поджаривали остатки ямса, полученного благодаря дипломатии Кассима. Корнелиус сидел возле них и дремал.

Тут один из белых вспомнил, что в лодке остался табак, и решил отправиться за ним; придал ему смелости тот факт, что туземец Соломоновых островов вернулся из этого путешествия невредимым. Остальные стряхнули с себя уныние. Браун выразил свое одобрение, презрительно заявив:

— Ступай, черт с тобой.

Он считал, что вполне безопасно в темноте спуститься к речонке. Парень перешагнул через ствол дерева и скрылся. Через секунду они услышали, как он влез в лодку, а затем снова выкарабкался на берег.

— Достал! — крикнул он.

За этим последовал выстрел у самого подножия холма.

— Меня ранили! — заорал парень. — Слышите, меня ранили!

И тотчас же с холма стали палить из ружей. Словно маленький вулкан, холм стал выбрасывать в ночь огонь и дым, а когда Браун и янки проклятиями и тумаками положил конец стрельбе, — с речонки донесся глубокий протяжный стон; за ним последовала душераздирающая жалоба, от которой, словно от яда, кровь стыла в жилах. Затем где-то за речонкой сильный голос отчетливо выкрикнул непонятные слова.