Откровенные знаки внимания пожилого господина пугали Клеопатру и смешили Варвару Петровну: «У нас теперь все на новый манер, раньше просто в гости ходили, а теперь визиты наносят. Сидит важный, как индюк, натужно улыбается и горницу называет гостиной. Глупая персона! Ты, Клеопатра, за него не ходи!» Племяннице бы, дурочке, посмеяться, а она обижалась.

Другие два жениха были значительно моложе и уже потому желаннее. Один из них — артиллерийский капитан Кирилл Иванович. Когда-то Варвара Петровна приятельствовала с его матушкой. Капитан был усат, быстр в движениях, рябоват, но приятен. Главной чертой его характера была доброжелательность, всем и каждому он хотел помочь и угодить, а уж перед Клеопатрой ковром стелился. Та слушала капитана с удовольствием, хоть и рассказывал он с массой подробностей всегда об одном и том же — устройстве фейерверков и иллюминаций: про белый огонь, так называемый Марсов (подобие беглого оружейного огня), про редкий зеленый огонь, что делается из яри веницейской, разведенной на водке, и всяческие из него переменные фигуры, колесами и фонтанами действующие, которые сами собой поочередно зажигаются, а потом рисуют в небе вензельное имя самой государыни.

Варвара Петровна принимала живейшее участие в разговоре, задавала каждый раз вопросы, а на третий не выдержала:

— Скучный он, как зевота, хоть и сияет что твой фейерверк. Если он, Клеопатра, тебе по нраву, буду его терпеть, а если ты в сомнении, давай в следующий раз скажемся больными.

— Так вы, тетушка, мне всех женихов разгоните! — воскликнула в ответ Клеопатра, но в голосе ее не было слышно уверенности.

Третий жених, похожий на херувима, юный, голубоглазый, чаще всего приезжал с маменькой. Она трещала без умолку, а он сидел в сторонке и бросал на Клеопатру значительные взгляды. Херувим имел какой-то малый офицерский чин, но сейчас был в продолжительном отпуску по причине полного оскудения государственной казны. Если в поведении капитана от фейерверков проглядывало какое-то чувство к невесте, нет-нет, да и засмотрится, улыбнется ласково, то херувим «алкал счастия» исключительно из-за вышеупомянутого оскудения царских кладовых. Платили бы ему положенное жалованье, он и думать о женитьбе не стал. Последний раз херувим явился без маменьки, говорить надо было самому. Здесь обнаружилась у него странная привычка: сказав что-нибудь по его мнению значительное, он подносил ко рту напряженно вытянутые пальцы и произносил звук, похожий на громкий выдох — «хо!».

— В Европе сейчас неспокойно. Того и гляди, призовут к войне (хо!).

— А тебе-то, сударь мой, какая печаль? Ты сейчас у нас человек как бы штатский. Тебе до этого и дела нет, — подпустила шпильку Варвара Петровна с самым невинным видом.

— Нет уж… До этого есть дело каждому, кто радеет о пользе отечества (хо!). Польша, Швеция, Турция и, я извиняюсь, Франция, исконние враги наши. В «Ведомостях» на этот счет все изрядно прописано.

— Там ничего про войну не пишут. Зачем ты нас пугаешь, батюшка? Уж сколько лет без войны живем. Как умер Петр Великий, царство ему небесное, так и замирились. Уж шесть лет наши мужики крови не льют.

— Теперь прольют. Все прольем (хо!). Поэтому мы с маменькой имеем намерения самые серьезные. Нам главное — успеть… так сказать (хо!)…

Клеопатра вдруг покраснела и со словами: «от окна дует» стала отодвигать в глубь комнаты свой стул. Херувим строго наблюдал за ее движениями.

— Мы с маменькой не ищем красавиц. Красавицы предназначены для жизни легкомысленной, а жена должна быть разумна и добродетельна.

— А с чего ты, голубь, решил, что наша невеста не красавица?

— Тетушка! — Клеопатра не знала, куда девать глаза.

— Я этого не говорил, — перепугался херувим. — Я только (хо!) позволил себе высказать наши с маменькой взгляды на жизнь.

— Как же не говорил, если прямо так и брякнул. Коли тебе нужна некрасавица, так ищи себе невесту в другом месте!

В этот, прямо скажем, конфликтный момент открылась дверь и явился Елисейка с докладом:

— Молодого барина спрашивают, Матвея Николаевича.

— Так нет его. Ты сказал?

— Пожалуй, и скажу. Как прикажете.

— А кто его спрашивает? Кто пришел? Ну, как он отрекомендовался-то? Чго ты молчишь?

— Отрекомендовался поручиком Люберовым.

— Не знаю такого. Но погоди… А не того ли это Люберова сын, которого в крепость упрятали? — обратилась Варвара Петровна к херувиму.

При последних словах Клеопатра так и встрепенулась.

— Ах, тетушка, его непременно надо принять, Матвей очень огорчится, если мы его не примем.

— А зачем он ему нужен?

— Я вам потом расскажу. От него зависит судьба наша. — У Клеопатры был такой умоляющий вид, что Варвара Петровна почувствовала — дело серьезное.

— Вот уж не знала, что судьба моих племянников зависит от поручика Люберова.

Херувим вскочил, как паяц на пружине, и, озабоченно озираясь, начал прощаться.

— Ты что суетишься-то так, голубчик? Отец сидит, а сын на свободе. Значит, невинный. У нас зазря в крепость не волокут.

— При чем здесь это? Просто мы с маменькой считаем… Как бы это деликатно изречь? — бормотал смущенный херувим, но потом вдруг решил сказать главное и, глядя Клеопатре в глаза, произнес с вызовом: — У нас жизнь какова? У нас жизнь такова, что если знал и не донес, то очень легко можно в Тайную угодить. А почем мы с маменькой знаем, что ваш поручик не в бегах? Про старшего Люберова по столице такие слухи ходят, что ой-е-ей (хо!), что он отпетый злодей!

— Ну что вы плетете, Егор Васильевич? — прошептала со слезами в голосе Клеопатра. — Как можно?

— Стало быть, ты теперь к нам ни ногой? — вторила тетка племяннице.

— Отчего же… Я в вашем полном распоряжении, если отечество не призовет. Война ведь на пороге.

— Тьфу… типун тебе на язык. Экий ты трус!

Херувим все пятился, пятился к двери, а потом, нащупав ногой косяк, произнес — хо! — и исчез.

Елисейка все еще стоял в дверях, изогнувшись знаком вопроса.

— Проси, — сказала Варвара Петровна. — Это уж вовсе неприлично — человека из трусости не принимать.

Родион принарядился для визита к князю Козловскому, больше всего он боялся вызвать своим видом жалость. «Быть светским и любезным», — приказал он себе. Войдя в комнату, он поздоровался и остановился в нерешительности, на общество дам Родион никак не рассчитывал.

— Князя Матвея нет дома. Но, может быть, мы вам будем чем-то полезны? — любезно спросила Вар-вара Петровна.

— Боюсь, что нет. То есть, простите великодушно, если я сказал неучтиво, но обстоятельства таковы, что я могу говорить только с самим князем Козловским.

— Вы ошибаетесь, вы можете говорить и со мной, поскольку это дело семейное, — подала вдруг голос Клеопатра, и Варвара Петровна с удивлением оглянулась: что такое произошло с племянницей, если голос ее зазвучал так взволнованно и мелодично. — Я княжна Козловская, Матвей — мой брат, а это моя любимая тетушка.

Родион сделал шаг вперед и склонился чуть не до земли. Варвара Петровна от неожиданности протянула ему руку, и тот с почтением ее поцеловал. Этикет целования рук у дам появился в России много позднее, поэтому поступок Люберова можно было оценить как проявление высшего почтения.

— А теперь, тетушка, если можно, оставьте нас одних.

— Вот уж нет, вот уж не можно, — вскричала Варвара Петровна, — да это и неприлично!

— Матвей хочет, чтоб дело наше с господином Люберовым было тайной.

— Хочет — перехочет, — отрезала тетка. — Садитесь, молодой человек, и рассказывайте.

При всей остроте положения (скажите пожалуйста, оставьте нас одних!) Варвара Петровна потому не вспылила, что чувствовала — тут дело серьезное, но главной причиной доброжелательности к племяннице и к /неожиданному визитеру были так естественно сорвавшиеся с губ слова: «любимая тетушка».

— Моя семья взяла перед вашей семьей некоторые обязательства, — начал Родион.

— Позвольте, лучше я скажу, — быстро перебила его Клеопатра и повернулась к тетке: — Речь пойдет о майорате. Папенька, счастья нашего желая, перед смертью договорился с господином Люберовым, ба* тюшкой нашего гостя, о выплате нам некоторой суммы денег. С этой целью папенька написал на себя карточный долг, фиктивный, и выплатил его сполна с тем, чтобы батюшка господина Люберова после смерти папеньки передал нам либо деньги, либо деревни. Я понятно излагаю? Бумаги, что по всей форме оформлены, отсутствуют. Уговор шел под честное слово.