Дом был еще не заселен, и поэтому никто не встретился Диру Сергеевичу на лестничной дороге.

Вот он, десятый этаж.

Надо постоять, надо постоять минут несколько, насильственно успокаивая дыхание. Не хватало только сейчас какой–нибудь стенокардической каверзы. Дышать надо тише, а то небось все слышно в гулких пустых квартирах. Кстати, этаж десятый, а квартира? Их на лестничной клетке три.

Дир Сергеевич повернулся вокруг своей оси. У всех дверей одинаково необжитой вид. Тише, дыхание, тише! За какой–то из них вьет гнездо себе Наташа. Чу! Звук! Звуки! Из–за той, несомненно, железной двери. Подслушивать нехорошо, но необходимо. Приставным, боковым шагом — так проявлялось не полностью подавленное смущение — Дир Сергеевич приблизил свое ухо к стальной створке, работавшей в силу каких–то своих физических свойств великолепной мембраной. Слышно было все очень отчетливо, и чей там слышался голос, сомнений не вызывало.

— Скорее, Вася, скорее! — повторял майор каждые две–три минуты. — Может, еще успеем.

Водитель его машины работал еще агрессивнее, чем тот, что вез в то же самое Братеево Дира Сергеевича.

Отвалившись в угол салона, майор устало поглядел на Патолина. Тот сидел в профиль к шефу и молчал. Он только что во второй раз пересказал шефу свой разговор с господином Конопелько, который он провел по приказу майора, занятого на заседании совета. Майор не переставал хрипеть от ярости.

— Старый черт, ну никак не понимаю, почему он сразу меня не предупредил!

— Понятная деревенская стыдливость, — сказал Патолин, не поворачивая головы.

— Вот почему он на это пошел, теперь–то все понятно, теперь–то все выстраивается в непротиворечивую конструкцию. Меньшим позором перебить больший!

— Что–то вроде того, — кивнул помощник. — Кроме того, меньший позор, что называется, не под носом, а на выезде. И есть шанс все завершить законным браком. Как отца, его понять можно. Кроме того, как он говорит, у него голова шла кругом. Ведь ситуация у них вспыхнула как порох. Пролетела искра — и ага. ну этого, как его, били оглоблей, сам Иван Тарасович ребро или два ему сломал. Еле ноги унес. Наташу накачали таблетками, она на какое–то время вроде как пришла в себя. Ну и когда вы приехали, она пребывала в состоянии что воля, что неволя — все равно! Хоть в омут, хоть в Москву!

— Отсюда и ее убийственное хладнокровие.

— Конечно.

Майор тяжело вздохнул. А потом еще тяжелее.

— Даже страшно представить, что будет с Диром.

Вздохнул даже Патолин, хотя было неясно, откуда в его плоской груди место для воздуха.

— Остается надеяться, что мы успеем раньше и как–то разрулим, Александр Иваныч.

— Пока едем — будем надеяться, а вот что делать, когда приедем и увидим, что надеяться не на что?

Помощник счел вопрос риторическим. Майор размышлял вслух.

— Самый худший вариант — меня сразу выгонят. Переживать в тишине он не умеет. Кинется извиняться перед мусульманами. Хорошо, если въедет в запой. Вся надежда на запой. У нас, кстати, есть с собой коньяк? Да есть, знаю. Если сразу же накачать его как следует и поддерживать в нужном состоянии, у нас, возможно, появится время раскрутить историю с Бурдой и Рыбаком. Уверен, они что–то там унюхали. Ведь это именно Бурду тогда кинули на три тысячи с адресом колонии.

— Я тогда еще не работал.

— Так вот я и восстанавливаю картину для совместного рассматривания. Какой–то непонятный человек в прокуратуре дал нашему Валерию Игоревичу направление: следственный изолятор на Полтавщине. Якобы там и сидит Аскольд. Это с самого начала выглядело как глупая шутка. Зачем человека тащить из Киева в Полтаву?! Но мы стояли на ушах, где уж нам было соображать трезво! Хотя именно в этом наша работа.

— Я знаю, Бурду обманули.

— Еще как, Игорь, еще как. Никакого изолятора — женская колония. Растворился.

— Надо было того парня прихватывать с собой, Александр Иванович.

— Это кто, Бурда бы прихватил?!

— Тут два объяснения, Александр Иванович. Или киевские чувствовали себя очень уверенно, даже позволили себе покуражиться. Решили задавить психологически — мол, не лезьте, ребята, слишком высокий забор.

— Или?

— Или не было никакого обманщика. Все роли сыграл сам Валерий Игоревич. И с выпученными глазами прибежал, и про три тысячи наврал, и про человека, взявшего деньги, наврал. И Сусаниным поработал — увел вашу бригаду из Киева под Полтаву.

Майор отвернул горлышко коньячной бутылки и сделал большой глоток.

— Да думал, думал я об этом. Действительно, на Бурде слишком много сходится такого, что не проверишь. А это само по себе подозрительно, почему обычный старший клерк оказался в самом центре событий.

— Ну так…

— Да не похож! Совсем, слишком! Не верю я, что человек может так перевоплощаться. Он восемь лет в фирме, и все время в виде затюканного Бурды. и вдруг расцветает целым Штирлицем!

— Но в любом случае я теперь концентрируюсь на нем.

— Да, Игорь, на нем. Вне зависимости от того, чем закончится сегодняшняя гонка. Бурда или сам все придумал, или, что вероятнее, приведет нас к тому, кто все придумал. Характерно, что Роман к нему прилип. Он падальщик, чует, откуда тянет гниленьким. И про шефа его, про Кечина, не забывай, он тот еще удав. А Кечин очень прочно связан с Катаняном.

Патолин уловлетворенно потер узкие сухие ладошки:

— Короче говоря — все на подозрении.

— Ой, мамо, мамо, рятуйте, мамо….

Дир Сергеевич толкнул дверь онемевшей рукой, и она охотно, по–товарищески бесшумно отворилась. Он медленно двигался в потоке этой звуковой магмы по темному коридору, приближаясь к извергающему жерлу. В каком–то смысле он уже все понял, но вместе с тем совершенно ничего не понимал. Слух желал переложить ответственность за неизбежные страшные выводы на другое чувственное ведомство, на зрение. Он двигался медленно и бесшумно, и медленнее и бесшумнее с каждым шагом. К дверному проему слева по курсу, именно из него, вместе с мучительно–бледным светом ноябрьского дня лилась столь страстная и столь отвратительная речь.

Из–за косяка Дир Сергеевич выдвинулся одним отчаянным движением, ему не хотелось выглядеть подглядывающим, он желал явиться как минимум надзирателем. Выглянул, и ничего не произошло. То есть «они» его сначала не заметили — всего лишь бледное лицо в пасмурном коридоре.

«Наследник», не произнося ни звука, отступил в темноту. Утонул в коридоре, вышел на лестничную клетку, стал спускаться по ступеням вниз, неритмично, с перебоями передвигая ноги. Миновал один пустынный этаж, другой, четвертый. И вдруг — открытая дверь. И в дверях курильщик в майке. Дир Сергеевич остановился напротив.

— Слушай, мужик, у тебя бритва есть?

Курильщик почесал живот через майку. Он был раза в три весомее худого путника, кроме того, у него с кухни слышался шум голосов веселой компании.

— Тебе какую, опасную?

— Самую опасную.

Мужик плюнул в руку, забычковал сигарету.

— Заходи.

— Где у тебя ванная?

— А тебе зачем бритва?

— Неужели не понятно?

Хозяин квартиры оценивающе оглядел несчастную фигуру:

— Бороду хочешь сбрить?

— Дога–адливый. Не то что я.

— Ну, иди, ванная там. И помазок в стакане, горячей воды только подлей.

— Спасибо тебе, друг! — искренне поблагодарил Дир Сергеевич.

— Подъезжаем, Александр Иванович!

Майор подумал, что Патолин стал называть его по имени–отчеству как–то слишком часто. Проникся уважением? Остается только надеяться, что это не повлияет на качество работы худосочного наемника в худшую сторону. Пока он этим качеством был удовлетворен.

— Лифт не работает.

— Значит, не надо никому оставаться внизу, — сказал майор и опять отхлебнул из бутылки.

Они начали подниматься, прислушиваясь и внимательно осматривая каждую лестничную клетку. Добрались до десятого этажа. Дверь в квартиру была открыта. Это сразу не понравилось Елагину. Почему, он ответить не смог бы.