— Помню.

— Ты удивишься, но это не единственная моя статья.

— Я догадывался.

— Да–а? ну тогда для тебя не станет сюрпризом то, что я сейчас сделаю. А я прочту тебе еще одну статью. Или даже две.

Дир Сергеевич навалился грудью на стол, продвинувшись максимально в сторону слушателя.

— Понимаешь, Саша, мне бы очень хотелось, чтобы ты понял — я серьезный человек.

— Я…

— Молчи. Ты еще не слушал статью. Ты еще не можешь судить. В тебе говорит вежливость, а мне на нее плевать.

Дир Сергеевич полез в ящик стола, достал из него стопочку тонких рукописей, старинных, машинописных, скрепленных архаичной гнутой скрепкой.

— Я это не вчера написал, Саша. Видишь, скрепка даже заржавела, видишь след на бумаге? О чем это говорит? О том, что работа выполнена целый ряд лет назад. А это в свою очередь о чем говорит?

— О чем?

— Не хами. Это в свою очередь говорит о том, что идея статьи возникла у меня давно и если я до сих пор решаюсь читать все это — значит мысль выстраданная, из нутра, и от времени не потеряла актуальность.

— Я понимаю.

— Надеюсь, Саша. Плод моих размышлений. Колька, Аскольд то есть, коровники громоздил, длинный рубль выматывал из Нечерноземья, а я сосредоточивался, мыслил. Он взносы выжимал из молодежи, доклады строчил, а я строчил совсем другое. Он получал поездки в Венгрию и квартиры без очереди, а я получал насмешливые ухмылки жены, ее подруг и знакомых. Впрочем, что это я — жалуюсь?

— Да нет.

— Жалуюсь. Какой ты лживый, Саша. Видишь, что человек жалуется, а говоришь «да нет». Тебе бы отказать в доверии, а я не откажу. Знаешь, почему? Пожимаешь плечами? Знаешь, наверно. Остальные еще хуже. Еще лживее, чем ты.

— Спасибо.

Дир Сергеевич махнул рукой: да ну тебя.

— Итак, читаю. «К понятию «империя»». Такое название — чтобы выглядело научно, понимаешь? Хочешь послушать?

— Хочу.

— Да? Тогда ничего не услышишь. Что–нибудь другое прочту.

Дир Сергеевич перебирал бумажки.

— Вот это интересно. Настоящее открытие, если глянуть непредвзято. Но большинство глядит предвзято. Называется статья «Четвертая Пуническая война». Ты, конечно, помнишь, поскольку учился в школе, что войн этих Пунических было ровно три. У меня речь идет о других временах. Не о Риме и Карфагене, а о Москве и Новгороде. Москва, как известно, Рим, хотя и третий, а Новгород в переводе на финикийский означает — именно Карфаген. Согласись, налицо острота исторического прозрения. Война между этими державами имеет полное право называться Пунической. Правда?

Майор с трудом удержался, чтобы снова не бросить взгляд на часы.

Дир Сергеевич углубился взглядом в рукопись и продолжил говорить, только слова произносил такие, каких ни за что не могло быть на пожелтевших страницах.

— Мне бы надо было тебя выгнать, Саша. В самом еще начале. Поверишь ли, я уже тогда все про тебя понял. Был бы ты хоть лежачий камень, нет, ты активный, ты изобретательный, только вся активность почему–то направлена мне в ущерб. Тебе категорически не нравится все то, что я придумываю и намереваюсь провернуть. Почему?

Дир Сергеевич поднял глаза, а майор свои опустил.

— После истории с Наташей любой другой на моем месте тебя бы не просто выгнал, а как–нибудь очень жестоко наказал. Не знаю, почему я этого не сделал. Просто я не любой, наверно. А патруль на Цветном бульваре? Я даже не буду добиваться у тебя подтверждения, что это твоя работа. Кому бы еще такое могло прийти в голову?

«Наследник» вернулся взглядом к рукописи, и могло показаться, что он опять начнет про четвертую Пуническую войну.

— Сначала я, конечно, разозлился. Рвал и метал. И довольно долго. Часа три, наверно. А потом стал размышлять. И пришел к такому выводу: я ошибся с Рыбаком. Я думал подкупить его своим доверием, перспективой служебного роста, и он сделается предан мне всей душой. Он мать родную продаст, чтобы мне угодить, но дело в том, что мне совершенно не нужна его мать. Мне нужно, чтобы он придумал, как провернуть одно оригинальное и кровопролитное дельце. А он, даже желая этого изо всех сил, не может придумать, как это сделать. Он не умеет, у него не получается.

Тяжелый вздох прошелестел над историческими страницами.

— Рыбаку мешают талантливее, чем он планирует. На какое–то время я расстроился, был даже близок к прострации, но выход нашелся. Простой и естественный, как всякий выход из беспросветного на первый взгляд тупика. Ты не хочешь узнать, Саша, что это за выход?

— Говори, Митя, я слушаю.

— Я решил прогнать Рыбака.

На лице майора не выразилось никакого отношения к этим словам.

— И взять тебя.

— Но я и так уже, если мне не изменяет память, на тебя работаю.

«Наследник» захихикал так же противно, как в добрые старые времена.

— Нет, ты работал против меня. А теперь будешь «на». Ты сам, и в кратчайшие сроки, разработаешь операцию, разработаешь, и проведешь, и покажешь по телевидению. Что это за операция, ты знаешь не хуже меня. Мне нужно, как минимум, два десятка украинских военнослужащих трупа на иракской земле. Я удвою финансирование, развяжу тебе руки, если они почему–нибудь связаны. Но в итоге — и это главное в моем задании — я спрошу с тебя, Саша. Можешь специально не интересоваться — это угроза. У тебя, как и у всякого человека, есть уязвимые места. Я уже сообразил, как их использовать самым эффективным образом. Тебя не шокирует это заявление?

Майор вздохнул и покачал головой:

— Нет. Догадывался, что до этого может дойти рано или поздно.

— Ну и что скажешь?

Елагин развел руками.

— Что это значит, Саша?

— Это означает, что я согласен.

— И что, без всяких условий?

— Условия обычные в таком случае. Если уж мне поручается все, то никто не лезет ко мне с указаниями, не торопит, не пихает в спину.

Дир Сергеевич усмехнулся:

— Ты надеешься затянуть время, выгадать месяц–другой? На все радости тебе двадцать дней. Других указаний не будет. Через пятьсот часов, считая от сегодняшнего разговора, сюжет о том, что иракские сунниты вырезали украинский взвод химзащиты, должен пройти по всем каналам.

— Почему именно пятьсот часов?

— Потому что не пятьсот дней, я тебе…

— Понял.

— То–то. И никаких корректировок плана. Ни географических, ни хронологических. Извини, что выражаюсь умно.

— Ничего.

— Я имел в виду, что не надо надеяться, что Ирак удастся заменить на Эстонию, а хохляцких воинов — на эстонских почитателей диверсионной группы «Ф». Никаких переносов на лето. Пятьсот часов на все. Количество минут можешь подсчитать сам.

Майор вместо этого кивнул.

— Встречаться мы с тобой больше не будем — чтобы ты не начал задумываться о том, что убрать одного московского невротика легче, чем тридцать украинских химзащитников. Все, Саша, иди. До встречи на голубых экранах!

Майор вытащил телефон, едва выйдя из помещения «Формозы», но не успел никуда дозвониться, дозвонились до него.

— Александр Иванович, я только что получила страшную бумагу.

— Кто? Вас не слышно! — попытался изобразить неполноценную связь майор.

— Все вы прекрасно слышите, Александр Иванович.

— Да–да, теперь вроде бы лучше…

— Это извещение, я должна явиться в суд.

— Что вы такого натворили, господи?

С той стороны донесся гневный взвизг:

— Оставьте ваши шуточки!

— Я и не думал шутить.

— Он тоже, кажется, не думает шутить.

Майор наконец сумел переключиться с ситуации на ситуацию:

— Дир Сергеевич собрался с вами разводиться?

— А вы этого не знали! Что вы молчите?

— Думаю, что можно сделать.

— Надо это прекратить!

— Светлана Владимировна, я не специалист по прекращению таких дел!

— Прекратите немедленно! Вы заварили всю эту кашу, вы и думайте, как все это сломать. Жду ваших советов! Но не до бесконечности! Если вы мне не поможете, я стану помогать себе сама, и это никому не понравится! Уж вы мне поверьте, — пообещала Светлана Владимировна в завершение беседы.