— Мы не будем разрабатывать версию с инопланетянами.

Сенатор опять втянул длинную порцию питательного дыма:

— Ко мне, надеюсь, претензий нет. Вы мне верите?

— Я вам верю.

— Не письменный же отчет мне вам предоставлять.

— Не надо. До свидания.

Майор открыл дверцу машины и выскочил в начавшийся мокрый снегопад. Ему надо было подумать, это лучше у него получалось в движении. Сенатор что–то крикнул ему вслед, но это уже не имело значения. Майор поверил сенатору. Нет, разумеется, надо было иметь в виду, что избранник малого сибирского народа мог просто его кинуть — в манере нынешнего обнаглевшего чиновничества, когда взятки берут, а просьб и не думают выполнять, но чутье подсказывало: этот старался.

Но что тогда? Что, если правда старший Мозгалев мертв? Как это влияет на течение дел? Интересно, знает ли об этом «наследник»? Догадывается ли, если не знает?

Майор попытался восстановить в памяти картину поведения «наследника» в последнее время. Резкий перепад в настроении младшего брата мог бы означать реакцию на смерть старшего. Нет, это ложный путь. Поведение Дира Сергеевича скорее подчиняется перепадам его неврастении, а не реальному изменению ситуации.

И как быть теперь с «тамплиерами»? Нужны они еще или послать к чертям, куда им и дорога? Если Аскольд мертв, исчезают все моральные преграды, все обязательства Елагина перед «Стройинжинирингом» и можно спокойно звонить в прокуратуру и сдавать «наследника» со всеми его параноидальными идеями. И это не будет предательством. Единственное, что скверно, — нечего реально предъявить! Пока он никого не убил, любая прокуратура сочтет, что параноик не он, а доносящий на него начальник службы безопасности.

Что–то голова плоха, надо посоветоваться с Патолиным.

Майор огляделся. Охотный ряд и все примыкающие улицы забиты, машины тускло дымились, отсвечивая мокрыми крышами, как лежащие стада моржей. Когда все это стронется с места? Васю он отослал, собираясь вызвонить, когда закончит дела в Сенате. Сейчас, как же, вызвонишь. Что же, пешком? Его внимание привлекли огромные, болтающиеся туда–сюда двери. Метро! Господи, я отвык, даже выпало из сознания, что есть такой вид транспорта, с веселым стыдом подумал майор, ныряя в приоткрывшуюся дверь. Сейчас, раз–два–три — и демократично домчим.

Первое, чем встречает метро жителя городской поверхности, это запах. Воздух, пережеванный вагонными колесами в туннелях, и настоянный на испарениях похмельных попрошаек и несчастных или же хитроумных «мадонн» с картонками и замызганными детишками.

В метро нужен билет, вспомнил майор. Но в кассу — очередь человек двадцать пять. Вот тебе и демократичная скорость передвижения. К растерянно и недовольно оглядывающемуся господину в конце очереди тут же подрулил тихий парень и предложил билет на две поездки за сорок рублей.

Спрос еще даже ничего не спросил, а предложение уже вот оно. Еще одно наблюдение сделалось само собой. Все, кто звонил по мобильному в метро, были в состоянии явного и сильного ужаса. Все они хватались обеими руками за голову и страшно кричали.

В вагоне было жарко и душно, Елагин смотрел на свое смутное отражение в оконном стекле и пытался сосредоточиться. Это хорошо получалось, потому что сознание как бы текло в русле гудящего, ноющего, дребезжащего звука, вместе с туловищем тускло освещенного поезда.

Нет, от задуманной инсценировки отказываться не следует. Надо снять сцену на Казантипе и держать кассету в единственном экземпляре под рукой. Пора звонить «тамплиерам».

Поезд вдруг начал тормозить и остановился в тоннеле. Разумеется, не последовало никакого сообщения по радио. Но майора поразило не это, а тишина в вагоне. Когда опал главный механический шум, пропитывавший весь объем вагона, выползли на поверхность насекомые звуки: шепоты, покашливания, словечки, фразочки, смешки — и оказалось, что толпа пассажиров стоит как влажный лес, в кроне которого есть целая своя жизнь. И еще — общее состояние некоторой неловкости, оттого что скрытая от посторонних шумом движения беседа вдруг стала почти всеобщим достоянием.

Поезд, опять–таки без всякого объявления, тронулся и стал набирать ход, и тогда майор почувствовал, что его вызывают. Достал телефон, прижал к правому уху.

— Что? Что ты говоришь?! Да?! Что?! — крикнул Елагин и тут же прижал левую ладонь к левому уху, то ли потому, что ничего не было слышно, то ли потому, что сообщение было ужасным.

— Алевтина, открывай!

— Кто там?

— Не притворяйся, что не узнала. Или ты не одна?

За дверью явно ощущался приступ опасливого смущения, но Дир Сергеевич стал колотить кулаком в дверь — в знак того, что от него сегодня не отделаться.

— Я одна, но, может, в другой раз…

Кулак у «наследника» был не богатырский, но очень самоуверенный, такому не откажешь. Алевтина Ниловна Кусачкина, сослуживица Светланы Владимировны по институту и крестная мать Миши Мозгалева, звякнула цепочкой и впустила шумного гостя. Имелась еще и третья особенность у кандидата исторических наук Алевтины Ниловны, выгодная для Дира Сергеевича. Когда–то, еще на заре их знакомства, он ей нравился и, зная об этом, пытался подло завязать с ней роман, собираясь подтвердить народную мудрость, что все подруги твоей жены — твои потенциальные любовницы. Алевтина была редкой души девушка. Она через силу отвергла ухаживания, которых втайне жаждала, переболела свою любовь. У них с Митей установились ровные, явно приязненные отношения, но с каким–то все же не до конца исчерпанным подтекстом. Как будто под толстым слоем пепла оставался тонкий слой чего–то огнеопасного. Дир Сергеевич в минуты неудач, особенно таких, в каких стыдно признаться жене, сваливался в квартирку Алевтины пьяный или напивался, уже приехав. Он не жаловался, но любил, когда она его жалела, выпивала рюмочку с ним и подолгу, до самых микроскопических деталей разбирала с ним очередную неудачу, стараясь доказать ему, что он на самом деле был великолепен, а его просто взяли подлостью, обманом, задавили бесчеловечностью.

Дир Сергеевич страшно радовался, что у них с Алевтиной не случилось в прошлом никакой неуместной постели, что позволяло общаться полноценно, почти не ощущая себя моральным альфонсом, и называть эти отношения дружбой. Он являлся в эту квартирку на улице Королева за повышением своей самооценки и всегда получал его. Но сегодня целью визита было нечто другое.

Дождавшись чаю и момента, когда худенькая, большеглазая, вся зачесанная куда–то назад Алевтина сядет напротив и подопрет щеки ладонями, изготовляясь слушать очередную несусветную историю из жизни нелепого интеллигента, Дир Сергеевич сказал:

— У меня к тебе дело, Аля.

— Дело?

— Важное. Только ты мне можешь помочь.

— Я помогу… если смогу.

— Поможешь, если захочешь.

Алевтина почему–то смутилась, и отвернулась к газовой плите, и переставила чайник с конфорки на конфорку, хотя в этом не было никакой нужды.

После того несостоявшегося романа с Митей она так и не вышла замуж. Что вызывало у всех ее знакомых тихое недоумение. Ее пытались знакомить с приличными молодыми людьми, но она сбегала с подстроенных встреч, а потом мягко пеняла организаторам. И ведь не уродка. Немного пресновата, не хохотушка, не кровь с молоком, но умница, с отдельной квартирой, со степенью, хотя не все считают это достоинством. Со временем все объяснилось — религия. Алевтина Ниловна сделалась мирской монашкой. Оставаясь хорошим товарищем, хорошим работником и никому не навязывая своих духовных открытий, никого не заманивая в катакомбу своей укромной веры. На работе даже не замечали, что она постится. Когда родился Мишель, никакой другой кандидатуры на роль крестной и не рассматривали. Именно тогда первый и последний раз Алевтина поинтересовалась у Мити, почему он сам не крестится, раз уж так деятельно участвует в крещении сына. Стало быть, видит в этом пользу, а не вред. Начитанный Митя ответил тогда, что у него комплекс Константина — того самого византийского императора, который, по легенде, согласился креститься лишь на смертном одре. Он исходил из трезвого рассуждения, что ему в должности императора лучше оставаться некрещеным, ибо ведь сколько жестокости и кровопролития потребует от него логика властвования. Сколько грехов! Вот перед смертью они ему все и отпустятся.