- Вот так в атаку, да, Степанов?..

Капитан подозвал Дмитриева. Тот дышал почти ровно, но лицо его точно подсеклось, похудело сразу.

- Вы успели за девятнадцать минут, - сказал Мельниченко. - В нашем распоряжении одна минута. Пусть люди передохнут, а вы действуйте, командир взвода.

- Зимин, связь!

- Где будете выбирать НП? И почему идете в рост? Вас видно противнику! Бьют пулеметы!

- НП выберу на холме. - Дмитриев пригнулся и, внезапно поскользнувшись, упал на колени, но сейчас же встал, потирая грудь; его губы посерели.

- Что у вас? - спросил капитан.

- Ничего... ерунда... - проговорил он с трудом и повторил: - Выберу НП на склоне холма...

- Всем окапываться! - крикнул Мельниченко.

И наклонился к Зимину, тот уже лежал на снегу, долбил с ожесточением лопатой.

- Связь готова?

- Не... не готова, товарищ капитан, - ответил Зимин, отбросив лопату, и сильно подул в трубку.

- Вызывайте "Дон".

- "Дон", "Дон", я - "Фиалка"... "Дон", "Дон", я... Где ты там? Спишь, Полукаров? Кто? Ну, это я! - Зимин счастливо заулыбался. - Ну как ты там? Ага! Понятно! А ты притопывай!

Он вскочил и доложил тоненьким старательным голосом:

- Связь готова, товарищ капитан.

- Прекрасно. Доложите о связи командиру взвода.

- Есть!

Добежав до холма, Зимин кинулся на землю, пополз по склону, задыхаясь, позвал:

- Товарищ командир взвода!

Дмитриев сидел на скате холма, грыз комок снега, тер им себе лоб, горло, закрыв глаза; было похоже: ему смертельно хотелось спать. Услышав Зимина, он нахмурился, будто не поняв, о чем докладывал тот.

- Связь готова?

- Ага! То есть... так точно, - осекаясь, пробормотал Зимин.

- Эх ты, Зимушка! - сказал Алексей. - Давай сюда связь. Я открываю огонь! - Слова звучали в его ушах, но он почти не улавливал их смысл.

7

Весь мокрый от пота, Алексей шел по улице.

Невыносимая жажда жгла его. Зайти бы в дом, попросить напиться, зачерпнуть бы железным ковшом ледяную воду из ведра и пить, пить, слыша, как льдинки позванивают о край ковша, чувствуя с наслаждением, как обжигающая влага холодит горло.

Это было единственное, о чем он думал. У него болели шея и грудь; он почувствовал эту боль, когда оступился возле холма. И потом она уже не прекращалась.

Он помнил: вбежал в умывальную прямо в шинели и шапке, открыл кран, подставил рот и долго глотал холодную воду; потом перевел дыхание и снова пил жадно.

Вскоре его окружила тишина. Он был один в батарее. Все ушли в столовую, он знал это, но мысль о еде была противна ему: его знобило и подташнивало.

Как было приятно раздеться и почувствовать чистую, хрустящую простыню, подушку под головой: спать, спать, закрыть глаза - и спать! Стуча зубами, он накинул поверх одеяла шинель, пытаясь согреться так. Но как только тепло охватило его, сразу представилось: медсанбатская машина в слепяще-снежной степи, и человек без сапог зигзагами бежит, скачет по сугробам, спотыкаясь и падая; а человека догоняет маленькая медсестра с испуганным лицом. Что это такое? Ах да, не мог никак вспомнить! Это комбат Бирюков, заболевший тифом, в бреду выскочил из машины и кинулся искать батарею...

Потом ему захотелось вспомнить что-нибудь хорошее, ясное, чистое, что недавно с кем-то случилось... Где? Что случилось? Когда случилось?

...Да, тогда они вдвоем шли по переулку, холодная заря давно догорала за крышами, сосульки розовели на карнизах, а в парке уже зажегся огнями госпиталь, разом вспыхнул всеми окнами, будто выплыл из-под земли, из-за оснеженных деревьев в ранние мартовский сумерки.

Тогда Алексей был в высушенной, отутюженной шинели, на сапогах потренькивали новенькие шпоры, и он немного смущался их бодрого, легкомысленного звона; видел, как Валя шла, губами касаясь, наверно, теплого, нагретого дыханием воротника, и молчала, чуть подняв брови.

- Что? - спросила она и остановилась. - Что вы хотите спросить?

- Не знаю, - без уверенности ответил он. - Только я сегодня устал, ну просто очень устал. И вдруг вспомнил, что вы живете в этом городе. И, знаете. Валя, подумал; это очень хорошо, что вы живете в этом городе...

- В этом городе вы больше никого не знаете, - сказала она и, отогнув воротник от губ, спросила: - Как вы нашли меня? И как узнали, что я работаю в госпитале?

- Это было легко.

Начал сеяться редкий нежный снежок. Валя на ходу поймала звездчатую снежинку, сказала:

- Какой мягкий мартовский снег! - И казалось, без всякой последовательности добавила: - Я ведь знаю, за что вы попали на гауптвахту.

Они остановились. Валя подняла глаза, осторожно сделала шаг к Алексею и, не говоря ни слова, смотрела ему в лицо, положив руку на его ремень.

Их разделял только падающий снег.

Он повторил, стараясь не двигаться:

- Валя, хорошо, что вы в этом городе...

Она отняла руку, подошла к крайнему крыльцу, слепила на перилах снежок, сказала весело:

- Он уже весной пахнет! Чувствуете? - И неожиданно спросила: - Попадете в тот фонарь? Вон, на углу, видите?

Она бросила снежок, смеясь, и этот смех почему-то напомнил ему знойный, горячий пляж, мягкий шелест волны, белые теневые зонтики на песке - то милое довоенное прошлое, что было полузабыто.

- Эх вы! Хотите, научу вас меткости? - шутливо предложил Алексей и тоже слепил снежок.

- Вы хвастун? Ну-ка, покажите свои способности! Вы, конечно же, снайпер, согласна!..

- Ну хорошо, смотрите!

Он размахнулся - и снежок не влип в столб фонаря, а пролетел мимо. Но от сильного размаха Алексея кольнула резкая боль в груди, там, где все время болело после тактических занятий, и сейчас же солоноватый вкус появился во рту.

- Валя, подождите, - проговорил он, отошел в сторону и сплюнул. И тотчас ясно увидел красное пятно на снегу.

- Что это? - изумленно спросила она. - У вас кровь? Вам что, зуб выдернули? Надо холодное на щеку. Прижмите к щеке снег!

Он стоял не отвечая, глаза были зажмурены, потом ответил странно:

- Да, кажется... зуб.

И вынул платок, приложил его к губам.

- Помешало, - договорил он с досадой и насильно улыбнулся ей. - До свидания. Валя... Мне пора...

- Что, сильно болит? - опять неспокойно спросила она. - Идите в училище. Я вас провожу. Идемте же, идемте!