- Спасибо, Толя, за прекрасную атаку!..

Алексей улыбнулся. Ему было ясно: Дроздов обладал хорошей техникой, без всякого сомнения, тем не менее казалось странным слышать это открытое признание Бориса: его великодушие непонятно было.

Тут Гребнин, наконец пробравшись к Дроздову, пожал его влажный локоть и сказал, что его вызывают в штаб училища. Дроздов спросил:

- По какому поводу?

Гребнин ответил, что не имеет понятия.

- Ты, Борис, все-таки защищаешься однообразно. У тебя хороший удар справа, но ты не используешь все комбинации, не экономишь силы. Левая сторона у тебя открыта.

Дроздов говорил это, стоя под душем, растирая ладонями мускулистое тело; он ощущал, как струи плещут по спине, по плечам, омывая бодрой силой здоровья, как ветерок веет в открытое окно душевой и солнце блестит на кафельных полах, на мокрых решетках раздевалки.

Борис мылся в соседнем отделении; еще возбужденный боем, фыркал, звучно шлепал себя по мокрому телу.

- Понял мои слабые стороны?

- В том-то и дело, что сказать тебе это нужно. Не со мной одним драться будешь. А впрочем, можешь и не слушать.

- Ладно, учтем, - небрежно ответил Борис. - Благодарю. - И, помолчав, спросил: - Ты идешь сегодня в увольнение?

- Не знаю.

- А я иду. Ты веришь... Кажется, я влюбился. У тебя не бывало? Из-за этого чуть на экзамен не опоздал. Звонил, звонил по телефону - не дозвонился.

- Как ее звать?

- Майя.

- Хорошее имя... Майя... - повторил Дроздов. - Какое-то весеннее.

Когда Дроздов вышел из корпуса училища - немного расслабленный, затянутый ремнем, в фуражке, сидевшей строго на два пальца от бровей, - он почувствовал себя так, будто только сейчас, после душа и бокса, испытал всю прелесть июньского субботнего дня. Возле училищного забора густая зеленела трава, облитая жарким полднем, и жарко было в орудийном парке. Везде было лето - и в голубом небе, и в этой зеленой траве возле заборов, где сухо трещали кузнечики, и в улыбках курсантов, и в часовом, стоявшем со скаткой в пятнистой тени. Везде пахло горьковатыми тополиными сережками; они, как гусеницы, валялись на плацу, вокруг разомлевшего от зноя часового, на крышах проходной будки и гаражей. Они цеплялись за фуражку Дроздова, за его погоны.

Дежурный по контрольно-пропускному пункту спросил увольнительную, но Дроздов объяснил, что идет в штаб, и вышел через проходную на улицу. Соседний дворник в мокром переднике с бляхой, известный всему училищу дядя Матвей, поливал из шланга тротуар. В дебрях его дореволюционной бороды торчала поразительная по размерам самокрутка. Упругая струя звонко хлестала, била в асфальт, в стволы деревьев; вокруг бегали босые мальчишки в намокших майках, стараясь наступить на шланг.

- Брысь отседова! - отечески покрикивал дядя Матвей. - Долго вы, пострелята, будете хулиганить на водопроводе? Чему вас в школе учат, шарлатаны?

Увидев Дроздова, он широко ухмыльнулся, борода разъехалась в разные стороны, и он, зажав шланг под мышкой, приставил руку к кепке.

- Командиру - здравия желаю!

- Здравствуйте, - приветливо сказал Дроздов и козырнул в ответ.

На углу виднелся белый двухэтажный дом - штаб училища, возле которого в тени продавали газированную воду и стояла очередь, совсем как в Москве в знойный день.

Только что подвезли на машине лед; он лежал прямо на тротуаре голубыми кусками. Дроздов с удовольствием выпил холодной газировки. Ему не хотелось пить, просто решил вспомнить Москву, постоять в очереди, как давно, до войны, посмотреть, как наполняется стакан пузырящейся, шипящей водой, взять мокрый гривенник - сдачу. Когда он пил, на него глядели из очереди, и это немного стесняло его.

Дроздов легко взбежал по мягкому коврику, разостланному на широких ступенях прохладной лестницы, поднялся на второй этаж, в штаб.

В маленькой дежурке двое дневальных сидели у телефонов. Один принимал телефонограмму и записывал в журнале. Другой - стриженый, полноватый, весь белесый, с минуту таинственно разглядывал Дроздова, морщил ужасно конопатый нос, смежив ужасно белые ресницы, - выражение было загадочным.

- Значит, Дроздов? - спросил этот дневальный хитрым, всезнающим голосом. - Моя фамилия - Снегирев. Два сапога - пара.

- Меня, кажется, вызывали.

- Хм. Та-ак, - протянул Снегирев значительно. - Так и запишем. Ты откуда сам? Где у тебя, скажем, семья?

- Что за допрос?

- Закурить, скажем, есть? - не отвечая прямо, тактически увильнул конопатый Снегирев и еще сильнее смежил ресницы. - Скажем, на папиросу?

Дроздов выложил папиросы на стол, и Снегирев, закурив неторопливо, выпустил длинную струю дыма, искусно надел на эту струю дымовые колечки, покосился на часы и протянул весьма серьезно:

- М-да-а, такие дела-то, папиросы сыроватые... Старшина, что ли, такие получил? Н-да-а, значит, твоя фамилия Дроздов? Это значит, прадед или какой предок дроздов ловил. А мой - снегирей.

- Слушай, честное слово, в чем дело? - начиная терять терпение, заговорил Дроздов. - Чего ты тянешь? Получается как у двух скучающих. "Вот дождь идет". А другой: "А я утюг купил". Говори сразу, откуда ты такой хитрый?

- Я? Из второго дивизиона. - Снегирев опять невозмутимо пустил струйку дыма, опять нанизал на нее колечки. - А уйти ты не уйдешь. А может, тебя, скажем, к начальнику училища вызвали, ты откуда знаешь? - И он довольно-таки притворно принялся разглядывать свои сапоги с совершенно независимым видом.

- Слушай! - Дроздов поднялся. - Я ухожу.

- Так и уйдешь? - заинтересовался хитроумный дневальный.

- Уйду, разумеется! Какого черта!..

- От своего, можно сказать, счастья уйдешь, - сказал Снегирев и наконец с, разочарованным вздохом протянул телеграмму. - На. Да ты и не рад, вижу. А я-то, скажем, думал...

Дроздов вскрыл телеграмму, прочитал:

"Получила назначение. Буду проездом третьего. Пятнадцатым, вагон восемь. Вера".

- Проездом... - ошеломленно прошептал Дроздов, с трудом веря, и пошел к выходу.

- Вот тебе и проездом, - философски заключил дневальный и вскричал: Папиросы-то, папиросы! - И, догнав Дроздова в коридоре, спросил любопытно! - Что, хорошая телеграмма или плохая?

6

В листве тополей занимался золотистый летний вечер, и Майя сидела на подоконнике, немножко боком, так, чтобы лучи солнца освещали на коленях книгу, раскрытую на сто двадцать первой странице.