- Какую ошибку я допустил в разведке? - спросил Алексей, изумленный этим неожиданным объяснением Бориса. - Говори же! Что за ошибка?..
Борис сухо ответил:
- Я могу объяснить, но это к делу не относится, - ты не разобрался в обстановке и первый открыл огонь, когда наткнулись на боевое охранение, а этого делать было нельзя. Личных конфликтов у нас было много. И теперь основное. - Борис опустил глаза, вдохнул в себя воздух, как бы набираясь сил для главного, четко сказал: - Товарищ капитан, катушка связи, найденная в кустах, не моя катушка...
- Значит, катушка Дмитриева?
- Я не утверждаю, товарищ капитан, - сдержанным тоном возразил Борис. Я не видел. Но мне кажется, что Дмитриев мог потерять эту катушку... После того, что говорил здесь Дмитриев, у меня невольно сложилось мнение, что он хочет дискредитировать меня перед взводом, перед офицерами. Особенно в связи с тем, что Дмитриев опоздал с открытием огня и, наверно, из-за неприязни ко мне хочет переложить свою вину на меня. Поэтому я должен был объяснить все подробно.
- Понятно, - сказал капитан. - Дмитриев потерял катушку, попросил у вас связь - у вас нет. Тогда он решил свести с вами счеты. Что ж, зло задумано. Но каков смысл мести?
- Не знаю. Я не хотел этого говорить.
- А как же связисты Дмитриева? Вот что непонятно! Они-то видели?
- Дмитриев - влиятельный человек во взводе, товарищ капитан.
- А ваши связисты?
- Полукаров может подтвердить, что у нас было четыре катушки. Связь несли я и он. Березкин нес буссоль и стереотрубу.
- Что вы скажете на это, Дмитриев?
Но Алексей, не пошевельнувшись, сидел как глухой, устремив взгляд под ноги себе.
- Что вы скажете на это, Дмитриев? - повторил капитан настойчивее.
Тогда Алексей встал, чувствуя звенящие толчки крови в висках. Он еще не мог в эту минуту до конца поверить тому, что сейчас услышал, поверить в подробно продуманную доказательность Бориса, в эту его нестерпимо ядовитую ложь, и он с трудом нашел в себе силы, чтобы ответить потерявшим гибкость голосом:
- Более чудовищной лжи в глаза я никогда не слышал! Мне нечего... Я не могу больше ничего сказать. Разрешите мне уйти, товарищ капитан?
Отодвинув орудийный ящик, заменявший стул, капитан вышел из-за деревянного столика, раскрыл дверцу железной печи; пламя красно озарило его шею, лицо, и, вглядываясь в огонь, проговорил со странным спокойствием, которому позавидовал Чернецов:
- Можете идти, Дмитриев. Вы, Брянцев, останьтесь.
Уже отдергивая полог, Алексей услышал вязкую тишину за спиной, и в ту секунду его душно сжало ощущение чего-то беспощадно разрушенного, потерявшего прочность.
Борис, слегка морщась, сидел неподвижно, опустив голову, потом на лбу его пролегла морщинка - тонкая, как нить, и Чернецов видел эту морщинку, казавшуюся ему какой-то чужеродной, болезненной, как отражение неестественного внутреннего напряжения.
Стало очень тихо. Только раскаленная железная печь с настежь раскрытой дверцей жарко ворчала в палатке и угольки с яростным треском выстреливали в земляной пол, рассыпались искрами. Мельниченко, стоя перед печкой, все наблюдал за огнем, не задавал ни одного вопроса.
И Борис, не выдержав эту тишину, попросил невнятно:
- Товарищ капитан, разрешите и мне идти?
- Подождите, - не оборачиваясь, ответил Мельниченко. - Я вас задержу ненадолго.
Он подошел к Борису, сел на тот самый орудийный ящик, на котором минуту назад сидел Алексей.
- Слушайте, Борис, то, что вы говорили сейчас, страшно. В ваших объяснениях все очень путано, мне трудно поверить. Вот что. - Он положил руку ему на колено. - Даю вам слово офицера: если вы скажете правду, я завтра же забуду все, что произошло. Скажите: была у вас лишняя связь, когда Дмитриев просил у вас помощи, или не была? И если вы не дали ее, то почему? Только совершенно откровенно.
- Товарищ капитан, - медлительно, будто восстанавливая в памяти все, ответил Борис. - Я объяснил...
- Значит, вы все объяснили? - повторил Мельниченко. - Все? Ну что ж, идите, Брянцев. Идите...
Потом за брезентовыми стенами палатки затихли шаги Брянцева, лишь неспокойно шуршали падающие листья по пологу.
Капитан Мельниченко, расстегнув китель, засунув руки в карманы, в молчаливом раздумье ходил по палатке, легонько звенели в тишине шпоры. С пылающими скулами Чернецов записывал что-то на листе бумаги, буквы получались размазанными - на кончике пера прилип волосок. Чернецов отложил ручку и, совсем теперь некстати сдернув с кончика пера волосок, угасшим голосом проговорил:
- Просто какой-то лабиринт, товарищ капитан. Как командир взвода во многом виноват я...
Мельниченко, словно вспомнив о присутствии Чернецова, остановился возле печки, взглянул на него из-за плеча с незнакомым выражением.
- Если бы все, что случилось во взводе, произошло на фронте, проступок этот разбирался бы трибуналом! А командир обоих, офицер, вернулся бы из боя без погон. И это было бы справедливо.
Чернецов не без робости сказал:
- Товарищ капитан, после ваших слов... Я, очевидно, не офицер... или просто бездарный офицер. Но вы сами, товарищ капитан, доверяли Брянцеву и Дмитриеву и, мне казалось, любили их.
Мельниченко бросил березовое поленце в потрескивающее пламя печи, закрыл дверцу и стоял с минуту безмолвно.
- Вы сказали это несерьезно. По-мальчишески сказали. Любить - это не значит восторгаться. И прощать. А без доверия нельзя жить. И это касается не только армии. Нет, все, что произошло, в одинаковой степени относится и к вам, и ко мне. И все же вся суть сейчас в другом. Все непросто потому, что дело идет об утрате самого ценного в человеке - чести и самоуважения. А если это потеряно, потеряно много, если не все...
- Товарищ капитан, - с осторожностью сказал Чернецов, - какой-то инстинкт, что ли... подсказывает мне, что Дмитриев говорит правду. А вы... как думаете? Я все-таки больше верю ему...
- Вот тоже думаю: неужели Брянцев мог решиться пойти на все это? Неужели мог так продуманно лгать не моргнув глазом? Ревность? Зависть? Сведение счетов? И к черту полетело прежнее? Ладно, не будем сейчас об этом, Чернецов. Ложитесь спать. Я пройдусь по постам.