В свете костра пляшущие и поющие индейцы представляли такое живописное зрелище, что мы стали просить вождя, чтобы он разрешил нам сходить за съемочной камерой. Сначала он не соглашался — еще никак не мог заставить себя привыкнуть к нашим удивительным аппаратам, — но, когда мы обещали зажечь невиданные факелы, уступил. Мы имели в виду магниевые лампы, которые захватили специально для ночных съемок.

Первые магниевые вспышки произвели на кофанов потрясающее впечатление. «Они горят ярче солнца!» — воскликнул ослепленный вождь не без испуга. Но постепенно индейцы оправились от своего смятения, пляска возобновилась, и мы засняли немало уникальных кадров.

В эту ночь кофаны преодолели последние остатки недоверия к нам, и мы почувствовали, что они окончательно признали нас своими друзьями.

Когда я говорю, что «мы засняли немало уникальных кадров», то это звучит очень просто. Однако записи Курта показывают, что ему пришлось не так-то легко:

«Нам предстоит запечатлеть на киноленте с помощью наших драгоценных магниевых вспышек индейский праздник.

Между тем за последнее время аппарат стал все чаще царапать ленту. Из-за сырости и жары целлулоид набухает, а светочувствительный слой размягчается и легко отслаивается. Достаточно нескольких пылинок, чтобы на негативе появились длинные царапины. Поэтому я взял за правило открывать камеру и протирать фильмовый канал после каждого второго или третьего эпизода. Вот гаснут первые вспышки, оставив белое зловонное облако, и Торгни направляет на аппарат луч своего фонарика. Но едва я открываю механизм, как в кадровое окно устремляются большие и маленькие ночные бабочки. Я не могу даже ругаться — настолько я поражен отчаянием… Надо разбирать весь механизм. Индейцы самым наглядным образом познают, что значит ждать: им приходится замереть на месте, пока я не заканчиваю чистку. До сих пор кофаны жили в счастливом неведении, что существует нечто, именуемое временем. Нам удалось просветить их…

…Ночью проявляю несколько проб, но результат ненадежен. Проявитель перенес все то же, что и мы, да еще проделал перед этим длительное путешествие и теперь находится при последнем издыхании. Остается только надеяться, что пленка обладает большей сопротивляемостью…»

17

ЖИЗНЬ ИНДЕЙЦЕВ

Мы прожили среди кофанов больше месяца, так как погода стояла неблагоприятная и съемки продлились дольше, чем мы рассчитывали. После праздника, устроенного вождем, индейцев словно подменили. Сдержанность и недоверие к нам совершенно исчезли, кофаны стали приветливыми и общительными и охотно помогали нам в нашей работе. Мы чувствовали себя так, точно выдержали трудный экзамен.

Теперь можно было снимать сколько угодно, и, как только выглядывало солнце, Курт вооружался съемочной камерой. Ему удалось запечатлеть много интересных сцен; всего он заснял пять тысяч метров пленки. Мы стремились возможно полнее и правдивее отобразить жизнь индейцев, а для этого надо было хорошо изучить их быт. Поначалу нам никак не удавалось найти подход к кофанам и узнать что-либо. Зато теперь мы получили ответ на все наши вопросы и снимали все, что хотели. С помощью нашего переводчика — это был кофан, который жил одно время у монахов-капуцинов на реке Путумайо и прилично объяснялся по-испански — я исписал не один блокнот сведениями о жизни и быте племени. Впрочем, духовная культура кофанов не очень богата. Важнейшие события в их жизни — рождение, женитьба, смерть — не связаны со сложными ритуалами и церемониями. Все происходит просто и разумно.

Полюбив девушку и убедившись во взаимности, кофан просит ее руки у родителей. При этом он подносит им подарки. Если родители девушки согласны, они идут вместе с ней в дом будущего зятя, который задает по этому случаю роскошный трехдневный пир. Гости и хозяева выпивают огромное количество чичи, едят, пляшут и веселятся. Затем молодых оставляют вдвоем, пожелав счастья в супружеской жизни.

Когда молодой жене приходит время рожать, она переходит в небольшую хижину около дома. В роли акушерки выступает муж. Спустя две недели после рождения ребенка они возвращаются в дом.

Мертвых хоронят в бамбуковом гробу, недалеко от поселения. При этом мужчину облачают в его головной убор из перьев. Иногда дом, где произошла кончина, покидают. Куда попадает умерший, согласно поверьям кофанов, мне не удалось выяснить; сведения на этот счет отличались неопределенностью и противоречивостью.

Понятно, что все это мы не смогли показать в нашей картине. При нас никто не родился, не женился и не умер. Однако повседневная жизнь кофанов и без того давала богатый материал для съемок.

Кофаны — специалисты по изготовлению яда кураре для стрел. Мы сняли, как они собирают нужные лианы и затем добывают из них смертельный яд; получились очень интересные кадры. Ходили мы также с индейцами на охоту, видели, как они с помощью духовых трубок и копий убивают тапиров, диких свиней, обезьян и другую дичь. Вот когда мы убедились в устрашающей силе кураре! Маленькой стрелы, смоченной в темно-коричневой жидкости, было достаточно, чтобы убить кабана! Нас поразило искусство индейцев в обращении с духовыми трубками; меткость кофанов просто удивительна. Конечно, огнестрельное оружие — хорошая вещь, но духовая трубка для охоты лучше: ведь она бесшумна! Если я, скажем, обнаружу стадо обезьян и подстрелю одну, то остальные разбегутся. А индеец может скосить их всех, одну за другой, прежде чем они сообразят, что происходит.

Однажды по деревне прошла весть, что поблизости появился ягуар. Кофаны все как один отправились на охоту; пошли и мы.

Кофаны остро ненавидят ягуара. Он не прочь полакомиться при случае их охотничьими собаками, а иногда нападает и на людей, поэтому между кофанами и большой пятнистой кошкой идет непрекращающаяся война. Правда, для того чтобы выйти на поединок с ягуаром, имея лишь копья и духовые трубки, требуется немалое мужество, но индейцы обладают им в полной мере. Один из наших новых знакомых убил собственноручно тридцать ягуаров! Из клыков хищника делают красивые ожерелья, которые надевают в торжественных случаях, как ордена за храбрость и отвагу. Подобно тому, как у нас орденоносные господа с интересом и завистью присматриваются к ленточкам, украшающим фрак другого, так и кофаны внимательно изучают ожерелья друг друга, дающие повод к рассказам об увлекательных охотничьих приключениях.

Возвращаясь к нашей охоте, скажу сразу, что она не удалась. Не получилось увлекательных кадров, которые мы так предвкушали… Ягуар ушел на высоты вверх по реке, и там индейцы потеряли его след. Все же мы не вернулись совсем без дичи. Нам удалось добыть двух тапиров и несколько обезьян-ревунов; обезьянье мясо очень ценится не только индейцами, но и белыми, обитающими в Амазонас.

Случалось нам также ходить с индейцами на рыбную ловлю, и тут, при всей их ловкости, мы все-таки брали верх: у нас был динамит. Конечно, глушить рыбу динамитом запрещено даже в Амазонас, но мы получили «ради целей науки» разрешение властей прибегать к этому столь губительному способу, так как нам нужно было собрать возможно более полную коллекцию рыб из рек и озер на нашем пути. Правда, в коллекцию шла только небольшая часть улова. Остальное мы съедали вместе с индейцами, да еще оставалось достаточно, чтобы можно было накоптить впрок. Мало мест на свете может сравниться по богатству рыбой с Амазонас. Достаточно сказать, что здесь насчитывают около двух тысяч различных видов!

В сборе зоологического материала большую помощь оказывали мне индейские ребятишки. Маленькие искусные ловцы приносили всевозможных животных — черепах, ящериц, лягушек, улиток, насекомых и прочих тварей — и получали взамен зеркальца, рыболовные крючки, ножи, стеклянные бусы… До сих пор разобрана лишь малая часть собранной нами зоологической коллекции, но, во всяком случае, одна из находок, сделанных кофанскими мальчуганами, оказалась редкостью. Один американский исследователь, сотрудник естественно-исторического музея в Стэнфорде, просил меня попытаться найти маленьких древесных лягушек, о которых он как раз писал диссертацию. Сколько я ни искал, мне не удалось поймать ни одной. И вдруг в один прекрасный день индейский мальчуган приносит желанную находку — маленькое, невзрачное ярко-зеленое существо с огромными глазами. Это оказался единственный экземпляр, который мне удалось добыть за всю экспедицию. Но американец, лягушачий специалист, был очень доволен. «Твоя лягушка чрезвычайно интересна, представляет еще не известный вид, — написал он мне впоследствии. — Я как раз занят ее описанием. Думаю назвать «Филломедуса бломберги».