Смуглый, чернявый, бровастый, весь какой-то маслянистый, словно сальный, глаза с поволокой, с дымкой, с медленной улыбочкой. Такой туманный с ленцой взгляд часто бывает спутником неторопливого интеллектуального развития. Смотрит на тебя человек, и не понять: есть у него мысли или нет, – одна неопределенная медлительность, туманность, зыбкость. И попадать под такой взгляд не хочется, не ровен час затянет тебя эта зыбкость, и провалишься неизвестно куда.

Это была несчастливая встреча. С ним ты остался, не поехав домой. Сам остался. Понимаешь, сам! Зачем?

Я была в пабе, показывала ваши фото и официанткам, и бармену. Да нет, ничего странного не заметили. Кто ж теперь разберет.

Ты должен был уйти. Понимаешь, должен. Ты остался. И каждая минута общения с ним теперь шла за год нормальной, здоровой, счастливой жизни. Ты, так любивший людей и распахивавший душу до конца, тратил, тратил, тратил эти минуты-года, не думая о том, что они могут оказаться невозвратными. И невозвратность эта может быть самой крайней, крайне тяжелой степени.

Потом вы расстались и с этим институтским знакомцем. Он последний мог хоть что-то сделать, хоть самую малость, которая, возможно, изменила бы нашу жизнь. Мог обратить на тебя внимание, задуматься, как ты доберешься, набрать по еще работающим телефонам твой домашний номер. Но ты вышел из вагона метро, а он просто поехал дальше, ведь ему тоже надо было домой.

На все расспросы беспокоивших его людей он ответил, что расстались вы «нормальные», еще и номерами обменялись на прощание. Через несколько минут камеры в метро не согласятся с его словами и даже опровергнут их. Но то техника, у нее одна правда, а у человека правд может быть много, и главная та, с которой проще жить.

Вскоре, подтверждая расплывчатость «нормы», замолчали и телефоны.

Понимаешь, ведь друзья для тебя оказались важнее. А где они друзья-то, где однокурсник этот? И не изменишь теперь ничего, поэтому и не появились они в белой больничной Вселенной.

Вы думали, что все экзамены в вашей жизни позади, но иногда судьба проводит аттестацию человеческой зрелости. И есть в этой аттестации экзамены, пересдать которые невозможно. И апелляцию не подать, даже если не согласен с оценкой. Вы вместе провалили этот экзамен. Прококали. Ты – оставшись, друзья – уйдя.

Что сделать с тем, что не изменить и не исправить? Только постараться забыть, не заметить, тем более что и вины-то их тут нет, ведь если, как поется в песне о настоящей мужской дружбе, ты оказался не другом, то и не враг же, а так…

Дружеская встреча, будто черная подушка с сальными пятнами кривых смайликов, накрыла тебя целиком, а дальнейшее стало ее производной. Не осталось спортсмена, самого лучшего, доброго, отзывчивого парня. Ты и сам превратился в смайлик и, как колобок, покатился вниз, потому что остановить тебя стало некому.

Твои институтские друзья были близко и могли помочь тебе, но они были не обязаны. Я была за четыреста километров и не могла помочь тебе, но я-то была обязана! Понимаешь? Мне не плевать на тебя, но что я могла сделать, что?

Прости меня за то, что не почувствовала плохое, что спала той ночью, когда тебе была нужна помощь. Прости меня за то, что я не знала: мужская дружба может быть и такой. Когда я слышала в трубке твой веселый голос, я была спокойна, мне казалось, вас много, вы вместе и ничего не может случиться. Прости меня за то, что я ошиблась.

Череда трагических случайностей и совпадений, довлевших над Медведем в ту ночь, окончилась многоточием из трех кривых, косо улыбающихся компьютерных смайликов. Триумвират смайликов: у каждого два глаза и улыбка до ушей.

Этими же смайликами была разукрашена черная подушка, которая все ниже опускалась на его лицо.

В белом коридоре у входа в реанимацию я пыталась представить ее. Вот я поднимаю и скидываю эту подушку на пол, топчу ее ногами, рву в клочья, а потом открываю окно и – грязные ошметки черной ткани, порванные пустые пьяные глазки и бессмысленные улыбки летят, подхваченные влажным сильным очищающим ветром, куда-то в дебри унылых купчинских дворов, а оттуда еще дальше. Прочь из нашей жизни.

Стоп-назад, стоп-назад. Назад, назад! Как же воротить время назад?

Следователь позвонила через месяц и сказала:

– Вам постановление об отказе в возбуждении уголовного дела по почте прислать или вы сами хотите приехать и с материалами ознакомиться?

Я сказала, что приеду сама.

Водитель позвонил через месяц, когда стало ясно, что дело о ДТП закроют:

– Я не успел понять, как это произошло. Только до сих пор перед глазами его белое-белое лицо и руки. Я все думаю, почему именно я? Мать больше всего жалко, передавайте ей соболезнования.

Я сказала, что передам, но не выполнила своего обещания, потому что она никогда не спрашивала о водителе, словно его и не было.

Двое институтских товарищей, видевшие Медведя последними, так и не позвонили. Наверное, им нечего было сказать, да и мне им тоже.

– Время летит. Так и хочется вас по спине похлопать! – шутливо замечала теперь невысокая энергичная врач на каждом утреннем обходе.

– Повезло, скоро домой, – говорили мои новые больничные знакомые из обоих отделений.

– Вот ведь, как на собаке заживает! Ну прости, как на кошке, – ликовали друзья.

Однажды перед перевязкой я привычно отправилась в душ, чтобы снять повязку.

– Нет, сегодня у нас в планах по-сухому, – остановила меня врач.

– А может, все-таки по-мокрому? – жалобно попыталась уломать я ее.

– Нет, только по-сухому!

В памяти тут же мелькнули слова старушек в мой первый больничный день: «По-сухому, ууу, живодеры!»

Но ничего страшного не произошло.

– Как мне ваша спина нравится, – одобрительно сказал на перевязке бородатый хирург, заведующий отделением.

– Шутите? – ощетинилась я.

– Ничуть. Правда, я серьезно. Хороший результат. Только будьте теперь осторожнее. Поверьте, везет далеко не всегда.

Уродливый коричневый браслет ожога на запястье неожиданно исчез, да так, что и не различишь, где он был, хотя его и вовсе не лечили. Дольше всех заживал маленький, не значимый для медицины ожог под нашими обручальными кольцами.

И вот – весна. Солнце в окна, стая бойких воробьев весело и деловито сновала по маленькому двору большой больницы. На улице еще не оттепель, но уже ее предчувствие. Небо голубое, высокое, но эта высота уже не морозная, как совсем недавно, а весенне-прозрачная.

Накануне выписки мои крылья невероятно, жутко, больно и одновременно сладостно зачесались и отпали уродливой бугристой коркой, а под ними оказалась тонкая розовая кожица, так просившаяся наружу. До нее было страшно дотронуться, но это была моя новая кожа! От ожога на спине остался контур в виде крыльев – на память, но врачи сказали, что со временем, когда кожа загрубеет, сровняется и он.

– Отлично, мы очень за вас рады, – говорили они. Настоящий врач всегда радуется за своего пациента, и не важно, из какого отделения он выписывается.

Попрощавшись с врачами, я спустилась вниз. Выехавшая за мной машина застряла в пробке. Я знала, где буду ждать.

Часы показывали 12:00, в белом коридоре собрались родственники. Я сидела чуть поодаль, на железном стуле у большого окна. Как будто и не уходила отсюда, только неестественно прямо держала спину: поводить плечами, сутулиться, да и просто лишний раз шевелиться страшно – тонкая кожица натягивается, вдруг лопнет. Всего через пару недель она загрубеет. Наверное, так же быстро, как человеческая кожа, грубеет душа, когда попадает в ловушку этих белых стен. Кожа загрубеет, но привычка не сгибать спину сохранится у меня надолго, как у воспитанницы института благородных девиц.

От толпы отделилась женщина средних лет. Получив свою порцию известий, она, как раненый зверь, потерянно метнулась в сторону, схватилась за голову и принялась что-то бормотать себе под нос. Повторяя ее траекторию, следом понуро плелся мужчина, не зная, куда себя деть.