— А сейчас он собирается защищать культуру?

— Вот именно. Он заядлый сноб, и теперь, когда он уже знаком с несколькими женами пэров и аристократы «культурного» круга иногда приглашают его погостить у них на загородной усадьбе, он ведет классовую войну против чрезмерного просвещения масс. Хочет свалить лестницу, по которой сам и взобрался наверх. Да, он не очень-то любит вспоминать, что его папаша торговал в своей лавчонке горячей рыбой с картофелем, а сам он учился в начальной школе в переулке у газового завода. Потом он получил стипендию в местной средней школе и так добрался до Кембриджского университета — вот откуда у него оксфордский акцент. Но любит ли он это вспоминать или нет, а факты остаются фактами. В свое время я был членом того же клуба, что и Уолли Пилгарлик. Помню, когда он узнал, что в члены нашего клуба будет баллотироваться один министр-лейборист, он раздул ноздри и зафыркал: «Вот как? А я полагал, что эго клуб для джентльменов». Да, порядочная гадина. Если он когда-нибудь напишет свою автобиографию, ему следует озаглавить ее так: «Жизненный путь проходимца». Ну, да вы сами завтра увидите, что это за господин.

— О, так это с ним нам придется говорить?

— Да. Вы встретитесь с ним и с одним из редакторов НБР. Они вам объяснят, что им нужно, и вы вместе обсудите конспект этой серии передач. А потом вы с Чарлтоном договоритесь между собой, как поделить работу.

На другой день, когда Халлес и Чарлтон ехали в автобусе в Лондон, Халлес стал расспрашивать своего спутника о НБР. Чарлтон сказал:

— У них три типовые программы: № 1 — для всех и каждого, № 2 — для кретинов, № 3 — для одержимых культуртрегерством. Наша серия предназначается, наверно, для третьей программы. Мы, надо вам сказать, пишем массу всяких номеров для тех, кто регулярно выступает по радио. Вот, например, для Тристрама Бэфля, Тэндрингэма, Пардли, Фолджемба Смита и Рэмпл-Файка.

— А для Скроггинса?

— Для него редко. Он выступает больше экспромтом. Так же, впрочем, как и Рэмпл-Файк.

— Не понимаю, как люди, которые состоят на службе и как будто должны быть заняты с утра до вечера, умудряются еще так часто выступать по радио!

— Вы имеете в виду профессоров, начальников учреждений, священников, членов парламента и так далее?

Халлес кивнул головой.

— Ну, это очень просто: за них работают другие. Профессор Рэмпл-Файк, например, живет в Лондоне, а преподает в одном провинциальном университете и ездит туда на машине два или три раза в неделю. Он вот уже много лет читает один и тот же курс, а его ассистентам приходится следить за всеми новыми открытиями и знакомить с ними студентов. Теперь даже среди самых деятельных профессоров — о профессорах точных наук я не говорю — очень мало таких, которые посвящали бы академической работе больше половины своего времени. Где же им — ведь они и по радио выступают, и детективные романы пишут, и обзоры для газет, и критические статьи о кино, они заседают в разных комитетах и жюри, состоят везде консультантами и так далее, и так далее. В конце концов, человек физически не в состоянии столько одолеть! Серьезная научно-исследовательская работа ведется только в Америке, потому что там вам не удержаться на кафедре, если вы не будете постоянно выпускать книги и статьи. А у нас те, кто уже создал себе имя выступлениями по радио, на этом не успокаиваются — они еще работают на рекламу. Их физиономии ухмыляются вам со страниц газет: они рекомендуют публике радиоприемники, кресла, бумагу, авторучки, крем для бритья, бритвы — все, что хотите. Вам, вероятно, попадалась на глаза реклама в газетах: Рэмпл-Файк щупает рукой свою верхнюю губу, а внизу надпись: «Дает профессор совет благой: бритву в руки — усы долой!», Некоторые популярные радио лекторы участвуют и в рекламных фильмах. Вы не видели тот фильм, где каноник Раули и какой-то викарий сравнивают свои стихари? «Какой у вас белоснежный стихарь, ваше преподобие!» — «Ах, мой милый, могу вам сказать, в чем тут секрет: употребляйте мыльные хлопья «Баптизм». Намочите, прополощите — и самый грязный стихарь станет бел как снег. Эти хлопья просто чудо. И как экономно». Он вытаскивает из рукава коробку, протягивает ее публике и улыбается. Затем Раули и викарий входят в церковь, а невидимый хор поет: «На земле мир и в человецех благоволение». Нет границ предприимчивости таких господ, которым выступления по радио принесли известность! И, конечно, тем, кто прижился в этой радиовещательной лавочке, бывает хорошая пожива. Когда радио статистика установит, что вас слушают охотно, вы можете добиваться записи ваших номеров на пластинки и «сольной» передачи, то есть целой программы из ваших пластинок. Двадцать гиней и больше получает человек только за то, что читает по радио белиберду, которую один болван написал в качестве «пояснительного текста» к пластинкам, подобранным другим болваном. Торговые фирмы, которые оплачивают такие передачи, очень их одобряют: они популярны и в них легче вставлять рекламные объявления, чем в беседы, или пьесы, или концертные программы. Большей частью такие передачи по граммофонным пластинкам становятся монополией актерской братии — кинозвезд, артистов мюзик-холла, радио комиков. Однако эти преуспевающие господа умудряются и тут втиснуться. Вот, например, вечно передается по записи «Семинар» профессора Рэмпл-Файка, «Сокровищница народных песен» Дедушки Скроггинса, «Джазовые вечерни» каноника Раули.

— Неужто все это так? — недоверчиво спросил Халлес.

— Ну, я же вам говорю. Поймите, радиовещание — дело коммерческое, отрасль зрелищного бизнеса, — все равно, передают ли песни, или какую-нибудь чечётку, или политический обзор. И здесь царят те же нравы, что во всех других зрелищных предприятиях: охота за выигрышными ролями, petits cadeaux [12] и все прочее.

На лице Халлеса было написано такое безграничное удивление, что Чарлтон расхохотался.

— Ах, святая простота! Вижу, что вы представляете себе всякую радиовещательную компанию такой же, как Би-би-си, то есть чем-то средним между правительственным учреждением, церковью и одним из старейших наших университетов. Нет, вы понятия не имеете, каких чудес натворило магическое влияние «крупного бизнеса» за то время, что у нас работает НБР. В английском радиовещании произошла полная революция. В НБР задают тон не те, кто фактически ведет всю работу и кем все держится, — операторы и авторы передач, режиссеры, постановщики, исполнители. Нет, там царствуют администраторы. Структурой своей НБР подобна гигантской пирамиде. На каждом маленьком участке командует кто-то, кто прямого участия в радиовещании не принимает, но поставлен надзирать, чтобы другие люди сочиняли программы и пускали их в эфир. Сидит такой администратор у себя в кабинете, разговаривает по телефону и пишет приказы. Каждая группа низших администраторов подчинена администратору повыше рангом, который ежедневно с ними совещается. Те администраторы, что повыше рангом, в свою очередь подчинены другим, еще более ответственным, которые каждый день созывают их на совещания. И так пирамида поднимается выше и выше, до нескольких заведующих отделами и, наконец, до самой «вершины», то есть директора, сэра Эдвина Фарси-Бэдда.

— Так там, должно быть, огромное количество администраторов?

— Да, немало. Почти столько же, сколько сотрудников, которые фактически ведут всю работу. Таков основной принцип современного бизнеса, и принцип этот в большей или меньшей степени проводится внутри любого коммерческого предприятия. Это и понятно: сейчас самая насущная задача — устроить тепленькие местечки господам, которые считают, что, независимо от их квалификации, им полагается жалованье значительно большее, чем получают те, кто творит и выпускает продукцию. Отчасти в появлении этой категории людей повинны высокие подоходные налоги и налог на наследство: все это люди из знатных или довольно знатных семей, окончившие закрытые учебные заведения. Они теперь вынуждены жить на свой заработок и считают, что, по справедливости, им полагается занимать высокие должности. Отчасти такой спрос на высокие должности — результат распространения среднего и высшего образования. Его теперь получают люди, отцы которых о нем и не помышляли. Получив образование, они скорее подохнут, чем унизятся до положения рядовых работников. «Какого же чёрта мы учились, — рассуждают они, — если после этого нам не предоставят высокооплачиваемых постов?» Во время войны они, конечно, были офицерами. Демобилизовавшись, они вернулись из армии с твердым намерением оставаться и впредь на всех поприщах командирами, а не нижними чинами. С бывшими офицерами после войны всегда хлопот не оберешься. И ни лейбористское правительство, ни консерваторы не хотят, чтобы они взбунтовались и организовали какой-нибудь «Стальной шлем». Вот все и сговорились отвести им выгодные местечки и в промышленности, и в торговле, и в официальных и в полуофициальных ведомствах. Конечно, это увеличивает накладные расходы, ибо всем им нужно платить хорошее жалованье, но кого это беспокоит? Нужные суммы всегда можно выжать из потребителя и налогоплательщика!