— Решаете или просто задумались?

Семен Владимирович вздрогнул, мужской голос был обращен к нему.

— Я говорю, решаете зайти — не зайти или просто задумались?

Немолодой, истощенного вида мужчина, в выношенном, но чистеньком костюмчике стоял перед ним и улыбался, собрав на нестаром еще лице огромное количество морщин. Вопрос относился к голубому павильону с вывеской «Шашлычная». Дверь была открыта, замечательный запах жаренного на огне мяса проник в ноздри голодного Доли.

— Можно и зайти, — степенно ответил он незнакомцу, — если, конечно, там не битком набито.

— Мест сколько угодно, — торопливо сообщил мужчина, — а я вот томлюсь, свояка жду, а он не идет… Пообещал свояк долг принести. Всегда так: человека выручишь, а потом сам страдаешь.

Семен Владимирович не сразу понял, что незнакомец набивается к нему в компанию, а когда понял, неожиданно обрадовался, что сможет угостить этого бедолагу, которому вряд ли кто задолжал, — скорей, он сам был у многих в неоплатном долгу. Как многие люди, сосредоточенные на себе, не водящие необязательной дружбы со своими сверстниками, Семен Владимирович выпивал крайне редко и всегда после выпивки день, а то и два чувствовал угрызения совести, осознавал прямую связь между плохим самочувствием, трудностями в работе и выпитой накануне водкой. Его удивляли пьющие люди, которые свои болезни, длительный упадок духа отделяли от первопричины: бегали к врачам, берегли печень от острой пищи, выливали досаду на виновника своего плохого настроения, а связать напрямую эти тяжелые последствия с водкой не могли, а может быть, не хотели. Удивление Семена Владимировича было сродни жалости, он не презирал пьющих: человек сам распоряжается своей жизнью, ничего не поделаешь, если она ему не дорога.

Они вошли в «Шашлычную», где в табачном дыму, смешанном с чадом, проникающим из кухни, за неопрятными столами, покрытыми красной клеенкой, сидели словно специально подобранные для этого заведения какой-то странной категории мужчины. Их было около десятка, немолодых, с животами, свисающими над ремнями брюк, в расстегнутых пиджаках и в головных уборах, преимущественно кепках. В полумраке плавающего дыма красные клеенки и кепки, сдвинутые на затылок, сообщали залу нечто разбойничье, а куски мяса, проткнутые шампурами, которые посетители рвали зубами, усиливали это впечатление.

— Водки здесь нет, — сообщил незнакомец, когда они сели за свободный столик неподалеку от двери, — запретили. Подают только ром и коньяк. Ром дешевле и лучше.

Не дождавшись ответа, он ринулся к буфетной стойке и вернулся, потирая руки, глядя на Семена Владимировича покровительственно, словно это он угощал и был доволен, что все идет как надо.

— Ром будет, и цыпленочка сделают, а шашлыки пусть гарнитурщики едят, жуют эту резину своими стальными зубами.

— Почему гарнитурщики? — поинтересовался Семен Владимирович.

— Потому что сброд. Пьянь без обеспеченного будущего. Я имею в виду крайне мелкую пенсию, которая их ждет. В основном промышляют грузчиками на станции, при мебельных магазинах и в других местах, где платят разово. Силачи, а ткни пальцем — и из них, как из мороженой картошки, вода потечет, то есть водка. — Он засмеялся нервным смехом.

Чувствовалось, что к силачам гарнитурщикам у него давняя неприязнь. Но по тому, как он заискивающе ответил на приветствие одного из них, видно было и другое: позови его эти гарнитурщики, он, не задумываясь, бросит Семена Владимировича, променяет его ром на принесенную в карманах водку.

— Теперь вопрос: кого я буду иметь на сегодняшний вечер в вашем лице?

— Собутыльника, — ответил Семен Владимирович, улыбнувшись. — Кого уж тут больше можно иметь…

— Предпочитаете вещи называть своими именами? Но я все-таки представлюсь: артист цирка, дрессировщик морских львов — Арсений Греков. Не слыхали? Потому что не ходите в цирк. Сейчас я не выступаю. Уже полгода в творческом простое. Львов отобрали, интриги, зависть, вдаваться в подробности не буду, по себе знаете, везде одно и то же.

Семен Владимирович хотел сказать, что по себе он этого не знает, в его жизненную печаль не входят интриги и зависть, но тут официант в захватанной белой куртке принес на подносе бутылку рома и двух распластавшихся на тарелке цыплят, источающих такое благоухание, перед которым расступились все другие запахи, настоянные в этом зале. Арсений Греков, несмотря на свой жалкий вид, за столом держался изысканно, хотя это и стоило ему немалых трудов: руки дрожали, кадык ходил ходуном, а левый глаз неестественно широко раскрылся, когда он наливал ром в стаканы.

— Такое начало нашего знакомства, — сказал он, — заслуживает тоста. Если вы не возражаете, я его произнесу.

Семен Владимирович кивнул: пусть будет тост, если без этого нельзя. Поднял стакан, приготовился слушать, понимая всю смехотворность этого ритуала в данной ситуации.

— Один грузин не ночевал дома. Утром жена разослала двадцати его друзьям телеграммы: «Пропал Вано. Не ночевал дома. Помогите найти соперницу, на которую он меня променял». Через четыре часа она получила двадцать телеграмм: «Вано ночевал у меня». Так выпьем за настоящую мужскую дружбу.

Тост больше смахивал на анекдот. Арсений, приподняв свой стакан, чокнулся, и тут вся изысканность слезла с него, как ее и не было. Зачем-то всем туловищем пригнулся к столу и, придерживая дно стакана ладонью, стал вот таким негожим способом пить. Семен Владимирович отвернулся: срам, да и только, словно собрался этот Арсений проглотить ром вместе со стаканом. Сам выпил свою порцию легко и сразу почувствовал жар в груди, а затем и легкое кружение. Неказистый Арсений в своем чистеньком выношенном костюмчике перестал тяготить и настораживать. Не все люди на этом свете одинаковы, товарищ Сеня, есть такие, как ты, есть Полуяновы, Костины, но есть и Арсении Грековы. Оттого, что Арсении тебе не нравятся, совсем не значит, что их нет.

— Львы не звери, а твари. Вы представить себе не можете, что в природе может существовать подобная пакость. Если бы у него ласты оканчивались пальцами, эта тварюга спокойно строчила бы жалобы в местком на своего дрессировщика. Представьте: идет репетиция, все о’кэй, но вдруг появляется директор, и эта змея в образе морского льва откидывает ласты и симулирует обморок…

Арсений негодовал искренне. Семен Владимирович смеялся: не только люди одинаковы, но и неприятности у них на работе разные, это же только представить себе: враждует с морскими львами!

— Вы смеетесь, — Арсений уже без труда, уверенной рукой разливал ром по стаканам, — а мне не до смеха. Вы не знаете специфики нашей работы, поэтому вам смешно. А я ведь с жизнью собирался кончать. Женщина одна спасла. Потом мы с ней расстались. Сейчас еще одна невеста намечается, но здесь сложновато. На вид глупенькая, а на самом деле далеко не так проста. На бензозаправочной станции работает. Барахлишко имеет, квартиру однокомнатную. Требует, чтобы я лег в больницу. Ты, говорит, можешь всю жизнь при мне не работать, но сначала вылечись. Такое условие.

Бутылку «усидели» быстро. Арсений взял у Семена Владимировича десятку, самолично принес из буфета вторую. Говорил без умолку, перелетая с одного на другое, но неизменно возвращаясь к женщине с бензозаправочной станции. Семен Владимирович хотел ему сказать, что стоит сделать так, как советует намечающаяся невеста: лечь в больницу, вылечиться от алкоголизма, но Арсений не давал ему вставить слова, перебивал, как только он раскрывал рот. Незаметно у Семена Владимировича стало копиться раздражение против этого болтуна, ему уже не столько хотелось высказаться, сколько стряхнуть с себя сонливость, в которую его стало бросать от длинных речей бывшего дрессировщика.

— Я хочу тебе сказать, Арсений, что к женщине в любых случаях надо подходить честно… — Губы плохо слушались Семена Владимировича. Он хотел сказать этому несчастному пропойце, что вообще надо жить честно, потому что, если живешь нечестно, в конечном счете обкрадываешь только себя, но Арсений опять перебил его: