Родители немного задержались. Они вернулись почти в пять, принесли для Диты покрытый желтым лаком манежик, но, когда Дитунка просеменила им навстречу к самой калитке, положили манежик в прихожей и не вспомнили о нем до вечера.

Здена накрыла стол к ужину, отец похвалил, как, дескать, все вкусно, в шутку добавил, что так о нем еще никто не заботился, мать направилась было к раковине, чтобы вымыть посуду, но Здена не пустила ее, и теперь она сидела у стола, положив руки на колени, и с гордым видом любовалась Зденой.

— Ну и ловко ты со всем управляешься, дочка милая, — то и дело вздыхала она, но скоро встала, и из сада донеслось ее довольное восклицание: — Какая у нас дочка, а, дедка? Ведь это она все сама сделала…

А когда начало темнеть, отец повел Здену в сад, показал ей грядки болгарского лука, похвастал, что в этом году пришлет им в Обрнице целый мешок, в подвале, мол, он может выдержать всю зиму, до нового урожая. Осматривая прививки на яблонях, он исподволь расспрашивал о Камиле. Она знала, что отец любит зятя, гордится им — в Ходове поговаривали, что Камил со временем может стать директором огромного мостецкого химзавода, — Здена не хотела его разочаровывать и говорила о Камиле с такой похвалой, что сама в душе кляла себя, какая я злая и глупая баба, если вижу в нем одни недостатки.

В субботу после обеда родители пошли погулять с Дитой. Здена быстро оделась и спустя какой-нибудь час уже ходила по переполненным магазинам на Национальном проспекте. Отрезы на платье и костюм, апельсины и бананы для Диты, новые шлепанцы и сразу три пары ботиночек, теперь они будут очень кстати, и, наконец, немного поколебавшись, купила красивую детскую складную колясочку с хромированной рамой. Стыдно возить в громоздкой коляске такого большого ребенка.

Возвращаясь на автобусную станцию, она загрустила. Здесь мы ходили вместе — Камил, романтик и мечтатель, и я, влюбленная в него по уши, готовая идти за ним на край света. Камил, Камил, почему ты не остался с нами, почему я теперь одна смотрю на реку, сверкающую, как и в тот день, на гордую панораму Градчан, которая всегда вызывала у меня слезы восторга и которая своим волшебством трогала и тебя… Этот город все еще полон нашей любовью и нашими мечтами, которые мы когда-то так блаженно соединили… Что от них осталось, Камил? Ты даже не знаешь, что Дитунка уже ходит…

На следующей неделе Камилу предстояли только два бессонные ночи в баре, но и они давили его, как мельничные жернова. От непрерывного труда он устал больше, чем сам предполагал. На заводе он не мог перевести ни строчки, за письменным столом дремал, а тревожные укоры совести по поводу своей бездеятельности забивал мыслью, что, как только организм привыкнет к такому изнурительному образу жизни, он все прекрасно наверстает. Мог ведь Джек Лондон вкалывать по двадцать часов в сутки. Каждый день после обеда Камил ехал в горы, на Флайскую плотину, и это ему окончательно опротивело, потому что стоило больших усилий; машину водил всю неделю Петр, он привез еще пять тысяч на расходы, но о Регине уже не упоминал. Его заботило лишь одно, чтобы Камил все сделал в срок. Камил тоже старался изо всех сил. Но не из любви к Петру, скорее потому, что окончание работы на даче приближало покупку автомобиля. Ему было ясно, что работа после обеда малорезультативна, поэтому он попросил у Рамеша отпуск на пятницу, присоединив к пасхальным каникулам еще один день. В четверг после работы заехал к портному на примерку, а вечером разработал короткий оперативный план действий на ближайшие свободные дни. Очень хороший план. В понедельник вечером Петр просто не узнает своей дачи.

В пятницу было настоящее пасхальное утро. Весна окончательно вступила в свои права. За ночь мелкий дождь отмыл серые «башни» от копоти и оживил стаи воробьев, галдевших на свалке за котельной микрорайона. И клубы тумана, ложившиеся на городки под Крушными горами, казались не такими густыми, как обычно.

В горах слегка морозило, воздух был чист и прозрачен, и, когда они вышли из машины около дачи, их пронзили яркие лучи солнца.

— Сегодня у тебя дело пойдет, — сказал Петр и прищурился. — Тут лучше, чем в доме отдыха. — И он довольно загоготал, будто бог весть как остроумно пошутил.

И этот гогот, эхом отраженный от противоположной вершины, стократ усиленный морозным воздухом, вызвал у Камила дикое раздражение.

— А ты разве не будешь отдыхать здесь со мной? — спросил он со злобой.

Петр снова засмеялся, на этот раз примирительно, отпер дверь подвала и заглянул внутрь.

— Так ты думаешь, в понедельник работа в основном будет закончена? — поинтересовался Петр, не без желания польстить ему.

— Вероятно, — отрезал Камил, высокомерно повернулся и пошел по дорожке, посыпанной гравием, за дачу.

У котлована под бассейн он остановился. Сложные деревянные конструкции, готовые принять огромную порцию бетона, напоминали строительство плотины в иллюстрациях старых еженедельников. По всему периметру бассейна были выкопаны глубокие фундаменты для опор навеса. Пройдет немного времени, и здесь, высоко в горах, будет торжественно открыт третий зимний плавательный бассейн в Мостецком крае. Кошмар!

Камил сплюнул, поднялся на террасу, прошел в столовую, приготовил себе обильную закуску за счет фабриканта Петра Лихоимца и, прихлебывая благоухающий кофе, развалился в шезлонге у столика на террасе. Я воюю тем же оружием, что и Петр, оправдывался он перед собой. Дома утром я даже не пожрал, чтобы приехать сюда на голодное брюхо.

— Когда ты думаешь устанавливать насосы? — спросил Петр, скептически глядя на Камила, старательно набивавшего желудок, как бы сомневаясь, что этот неприятный обжора вообще когда-нибудь начнет работать.

— Видишь, Петя, один я там ничего не сделаю, я бы нарушил основы техники безопасности. — Камил расплылся в улыбке, отодвинул пустую тарелку и полез в карман за сигаретами. — Ты что куришь? — простодушно спросил он.

— За стольник в час мог бы насрать на технику безопасности! — Петр в раздражении махнул рукой.

— Ты становишься грубым мужланом, — невозмутимо констатировал Камил, извлек из кармана сигарету, закурил и, с наслаждением затянувшись, закрыл глаза.

Ты не будешь меня погонять!

— Ну, Камил, не преувеличивай…

— А я не люблю, чтобы у меня над душой стояли, когда я работаю.

— Эта дача когда-нибудь меня погубит. — Петр вздохнул и отвратительной барской походкой, покачиваясь, направился к дому. Звук шагов удалялся, Петр поднялся по лестнице наверх, тихонько скрипнула решетка, спустя несколько минут Петр вышел из дачи. Молча, только любезно помахав рукой, попрощался, с достоинством сел в машину и скрылся за поворотом.

— Как бы я хотел вот так же когда-нибудь разбить твою противную морду, — отводил душу Камил, пародируя небрежные жесты Петровых толстеньких пальчиков, допил кофе из нарядной чашки с золотым рисунком. Экземпляр для витрины. Солнце искрилось на золотой каемочке. Камил вытянул руку вперед и со злорадным чувством разжал пальцы.

Дзинь — и вместо чашки — осколки в коричневой кофейной гуще. Великолепный экземпляр. Наверняка они им гордились. Потом Камил попытался представить себе, что он миллионер и собственник этого фешенебельного аристократического гнезда. Он не торопясь поднялся с кресла, озабоченно взглянул на свое солнце — оно светило так, как он того желал, — и, заложив руки за спину, вразвалку проследовал в гостиную. Здесь обнюхал каждую достопримечательность особо, задыхаясь от зависти, подавил в себе варварское желание сбросить с полки выставочный экземпляр цветного китайского фарфора и остановился в столовой, чтобы пропустить стаканчик английского пунша, потому что не выносил горьких грубых водок. Здесь со всех сторон на него стремительно наступало имущество Петра, поэтому он покинул столовую, в коридоре пинком ноги захлопнул дверь с надписью «SECES» и, подгоняемый любопытством, поднялся по лестнице на верхний этаж. Да, верх ты запираешь, но мы-то знаем, где искать ключи. За копией «Тайной вечери» — на оригиналы тебе еще не хватает — есть маленькая ниша. Камил легко повернул прохладный ключ и оказался в звездообразной верхней гостиной между четырьмя спальнями. Когда человек один, все теряет свой интерес, пришло ему в голову, и он закончил осмотр в кабинете Петра. Это было самое замечательное помещение в доме. Мэй, Купер, Верн, Уэллс, кроме того, Беккет, Колдуэлл, Достоевский и Фолкнер. Вот здесь мне хотелось бы жить, поймал он себя на мысли, лаская глаз столь приятными деталями. Потом его взгляд остановился на массивном письменном столе. Подергал ручки ящиков, но все они были заперты. Что же скрывает этот ревниво охраняемый стол? Может быть, твой приговор, Камил Цоуфал, выгодно рассчитанный гонорар за каторжные вечера, за изнурительные субботы и воскресенья, за то, что ты не поехал к своим двум девочкам… Ну, Петюша, когда я выжму тебя как лимон и украду Регину, то плюну тебе в морду и дам пинка под зад, ты, барахольщик, которого в восьмом классе спас от провала только папаша, бывший директор теперь уже ликвидированного магазина под названием «У Неккермана»…