И Камил размечтался (сегодня уже во второй раз), как будет здорово, когда он вот так же поедет к себе домой, в квартиру, принадлежащую только ему, инженеру Цоуфалу, но эта мечта была еще менее реальна, чем мечты о личном шофере и служебной «татре». Почти ежедневно он бомбардировал жилищно-бытовую комиссию предприятия телефонограммами, категорическими требованиями, устраивал бешеные скандалы — в зависимости от степени напряженности отношений между обеими семьями, но в ответ получал только успокоительные заверения, последним из которых было обещание предоставить квартиру в течение двух месяцев где-то в районе Обрниц. Предпочтя похоронить в душе все эти мечты, Камил вкатил коляску с Дитункой в подъезд. Вытащил из почтового ящика кучу газет, несколько писем для отца и поднялся лифтом на двенадцатый этаж.

С балкона гостиной виден весь город. На востоке торчит высотное здание общежития на тысячу мест, на запада высится башня пожарной команды, на юге вздымаются холмы земляных насыпей, несколько прикрывающие дымный химзавод, а с севера город объят темным кольцом Крушных гор; здесь он задыхается со своими тридцатью тысячами жителей; в нем, согласно статистике, более семи тысяч квартир, и ни одна из них не принадлежит мне. Город, где мое имя могло бы что-то значить, но пока ничего не значит и в ближайшем будущем тоже не будет значить, потому что всегда славные отцы — удел горькой зависти своих сыновей. Город прекрасный, многообещающий, но пока неласковый, как мачеха.

Камил повернулся, закурил сигарету и сел в кресло. Дома никого не было. К сознанию собственного невезения присоединилось чувство одиночества. В своем родном городе я никого толком и не знаю. Только Здену. А она сейчас ведет прием с доктором Краусом. В последнее время она как-то отдалилась от меня. Но почему? Ведь мы так любили друг друга. Почти два года в Праге, два счастливых и таких быстролетных, потом долгий год военной службы, и он не разделил нас, хотя мы виделись всего два раза в месяц. И наконец, Литвинов. Мы думали, что самое трудное позади. Но не было квартиры, родилась Дитунка, в квартире отца стало тесно, первая ссора из-за родителей закончилась примирением, последовали новые ссоры, по всяким незначительным поводам. В конце такого пути неизбежно безразличие и равнодушие.

Камил встал, открыл вторую секцию кабинетной стенки и поставил на проигрыватель фортепьянный концерт Шопена ми бемоль мажор.

Он удобно расположился в кресле и, наклонив голову, ждал. Одновременно с бурными аккордами в соседней комнате раздался плач. Из угла своего деревянного манежа Дитунка умоляюще тянула к нему ручки. Он взял ее на руки и вернулся в гостиную. Нить священнодействия была прервана, остаток концерта он провел, болтая с Дитой.

Зто самое драгоценное из того, что у меня есть, подумал он, любуясь ее детски счастливым личиком. Чудо-девица. В одиннадцать месяцев у нее уже семь зубиков, сама может сделать три шага и зовет меня «ка-ка»…

Глядя на девочку, он всегда отчетливо понимал, чего хочет и что должен иметь. Власть и славу. Деньги и положение. Он должен быть сильным мужчиной и мудрым защитником.

— Ням-ням…

Сунув ей плитку молочного шоколада, Камил поставил новую пластинку.

— Давай, дочка, послушаем «Влтаву».

Дитунка притихла. Нежная мелодия разлилась по комнате как некая таинственная сила.

Камил поднял голову и застыл, уставившись в одну точку… Через два месяца получим квартиру в Обрницах. Если побольше переводить, то при общем доходе в семь с половиной тысяч в месяц нам хватит на мебель и машину уже в этом году. Отец еще не уйдет на пенсию, а я легко могу стать главным механиком…

Когда грянул «Вышеград», ордер на квартиру как будто уже лежал в почтовом ящике, а назначение на новую должность — в директорской папке с надписью «К исполнению».

Нет ничего невозможного. Мир принадлежит сильным и отважным, то есть мне, неслышно декламировал Камил под звуки могучей мелодии, но тут в прихожей стукнула дверь, и в комнату вошла Здена. Она всплеснула руками:

— Что это тебе пришло в голову?! У нее же будет запор!

Камил закрыл глаза. Еще несколько последних тактов — и заключительный аккорд, от которого мурашки бегут по спине. Он старался не слышать потока укоризненных слов, но Здена забрала дочку, и нить наслаждения прервалась как раз перед кульминацией.

— Кто из-за вас должен вечно стирать? Посмотри, как вы отделали ковер! Ты никогда ничего не умел ценить!

— А ты не можешь чуть-чуть подождать? — У него испортилось настроение. — Придет бог знает когда, да еще ругается… — Камил снял пластинку, вложил ее в конверт и поставил назад в дискотеку.

Минута растерянного молчания. Потом Здена печально вздохнула, а Камил, скрыв досаду (даже музыку — и ту не дает дослушать спокойно!), поцеловал Здену.

— Опять мы едва не поссорились, — сказал он.

— Ничего удивительного. Свои пластинки ты протираешь оленьей замшей, а в прихожей…

— Брось! — Он махнул рукой. — Мы разучились нормально разговаривать.

— Подержи девочку, я приготовлю ужин, — уже спокойно попросила Здена.

Камил согласился. Дитунка заулыбалась и закрепила полное примирение.

На улице быстро темнело. Дни были коротки. Коротки и безрезультатны.

Так мы ничего не достигнем. Вздохнув, Камил взял Диту на руки и поставил на проигрыватель «Варшавский концерт» Эдинселла, полный решимости дослушать до конца хотя бы одно сокровище из своей коллекции.

Savoir vivre, Камил. Искусство жить.

Здена взглянула на часы. Сегодня они снова остановились около одиннадцати. Ни один часовщик не знает, что с ними такое, а новые Камил обещает уже полгода. Здена вздохнула и, посмотрев на большие электрические часы над входом в кабинет врача, откуда наконец вышел тридцать пятый, и последний, пациент сегодняшнего утреннего приема, перевела стрелки. С милой улыбкой она проводила его до самого коридора, заперла дверь и вернулась в кабинет.

— Выпьешь кофе, Павел? — Здена улыбнулась в тридцать шестой раз — но теперь совершенно иначе — двадцатидевятилетнему врачу Павлу Краусу, подозрительно потянула воздух и недовольно сдвинула брови. Подойдя к окну, за которым на уровне глаз стояла молочная пелена, раскрыла его настежь.

— У тебя жуткий воздух. — Она покачала головой и облокотилась о широкий подоконник. — Посмотри, как сегодня на улице здорово. Будто весной.

— У меня не было ни минуты свободной. Что это сегодня с ними стряслось? Тридцать два больничных… Теперь страховщики забегают.

— Видно, ты слишком добрый доктор. Ну, а чем страдаю я, доктор Гален? — Здена сняла ослепительно белую шапочку, скрывавшую ее длинные темные волосы, и села на белый стул для пациентов.

Павел взглянул на нее сияющими, как у мальчишки, глазами и подпер рукой подбородок.

— Я никогда не женюсь, это точно, — произнес он восхищенно и добавил с явной завистью в голосе: — А все равно твой инженер — самый счастливый человек в Литвинове.

— Твоя жена будет самой счастливой женщиной в Мосте. — Она взяла «Спарту» у Павла и закурила.

— Вот уж нет, — поправил ее Павел. Громко, по-звериному зевнув, он поднял свои длинные волосатые руки и потянулся так, что кожаное кресло под ним угрожающе затрещало. — Индржихов Градец, к примеру, или Сушице. Блатна тоже меня не скомпрометировала бы. У меня на примете несколько хороших мест, а здесь я ни за что не останусь. Еще год-два: накоплю опыт, завяжу знакомства, покручусь в обществе, на мой вкус, кстати, несколько грубоватом, а потом айда в деревню.

— Рада услышать. Почти завидую…

— Бог с тобой. Тебе ли завидовать? Папаша — зам, несомненно самый уважаемый в этой фирме, супруг — преуспевающий молодой мужчина с блестящими перспективами, о красоте доченьки твердит все заводоуправление от цоколя до террасы. Non plus ultra[1], да и только!

— Я была глупа, когда об этом мечтала. Было и быльем поросло… Так ты выпьешь кофе?