— Ведь это наша машина, я купил ее не для себя одного, — патетически бил он себя в грудь.

А самоотверженность свою явно проспал.

Было непривычно светло. Дни становились длиннее. Вершины Крушных гор тонули в золотистой дымке. В горах уже взошло солнце. Там день начинается раньше, подумала Здена, сворачивая около аптеки в Замецкий парк.

В яслях еще никого не было. По лестнице моталась уборщица. У нее были красные заспанные глаза.

Здена потихоньку раздела Дитунку, сложила ее вещи в шкафчик с желтым цыпленком на дверце и, затаив испуг, позвонила. А вдруг она начнет плакать? Ведь не была здесь больше месяца.

— А, боже мой, Дитунка, какая ты стала большая! И как загорела! — заулыбалась молоденькая сестричка, и Дита сама протянула к ней ручки. — Деточка ты моя, мы тут без тебя соскучились, — продолжала сестра с необычной участливостью. — Похоже, деревня пошла ей на пользу. Наверно, там было много солнца?

— Там было очень хорошо. Целый месяц, — подтвердила Здена, попрощалась и вышла. Почему я чувствую себя виноватой?

Трамвай был наполовину пуст. Без пятнадцати шесть начинался отлив. Утренняя смена уже была на работе, а дневная только вставала. Обычной спешки не было и следа. Как будто закончились каникулы и сегодня начинался новый учебный год.

За воскресенье едкие больничные запахи проникли во все помещения. Здена раскрыла окна настежь, стерла пыль со столов и шкафов, включила стерилизатор и села на кушетку. Впервые за три дня она почувствовала себя легко и спокойно.

Вот здесь мне хорошо, очень хорошо, потому что квартира на двенадцатом этаже «башни» хуже тюрьмы. Крепость с двумя неприятелями и одним нейтралом, который буквально запродал семью предприятию и теперь только беспомощно констатирует, куда завела его бесхарактерность. Кто или что могло бы установить перемирие? Камил — едва ли. Мать — разумеется, нет. Может быть, сам великий заместитель Цоуфал своим отцовским влиянием… Но он очень мало знает Камила. Слишком мало. Заметил его десятилетнее отсутствие дома, только когда Камил вернулся со мной. Остаемся мы, Дитунка и я. Но у меня нет желания смириться. Так, может, работа, нормальные люди вокруг помогут преодолеть все накопившиеся огорчения?

Итак, месяц прошел, и я опять на своей работе. Павел явится к восьми часам. В семь нагрянут пациенты на уколы, на перевязки, седиментацию. Сколько ослепительных улыбок нужно будет сегодня выдать? Много. Понедельник — самый трудный приемный день. Все хвори, накопленные за три свободных дня, и все недомогания, о которых вспомнили, сидя в воскресный день у телевизора, плюс болезни, намеренно подавляемые до понедельника, ибо кому охота брать больничный на выходные… Вот, что ждет меня сегодня.

До семи оставалось двадцать минут, комната ожидания была пуста. Здена поставила на плитку воду для утреннего кофе и с расческой в руках подошла к зеркалу.

В приемной кто-то отворил дверь. И, как видно, не пациент, так открывает дверь к врачу только тот, кто приходит, не думая о болезнях. Здена отступила в сторону, чтобы видеть в зеркале хотя бы часть двери, и подняла руки. Выше, чем было нужно, чтобы поправить прическу, но все же не настолько высоко, чтобы белый халат открывал сзади больше, чем она хотела. Дверная ручка повернулась, и в прямоугольнике двери показался Павел.

— Привет, Зденка. — Он улыбнулся, медленно закрыл за собой дверь и, смущенный, остался стоять в дверях, как робкий пациент.

— Доброе утро, Гален. — Здена чуть опустила руки, вынула изо рта заколку и воткнула ее в волосы.

Если бы мне все не казалось глупым, я бы повздыхала, мол, почему я не встретила тебя раньше, Павел, однако и в самом деле вздохнула, да еще и комок в горле проглотила от какой-то тоски.

Стоять, повернувшись спиной к тебе, смотреть в твои глаза через серебристое, немножко кривое больничное зеркало. В глаза, которые ни на одно мгновение не отрывались от моего взгляда… Я хотела бы сказать, как ждала этой встречи, как хотела снова увидеть тебя, как надеялась на тебя… Но этого я не должна говорить тебе, не должна даже обнаруживать свою радость, потому что я замужняя женщина.

— Павел! Не может быть! — она повернулась к нему и посмотрела на циферблат электрических часов. — На целый час раньше. Что это с тобой случилось?

— Я хотел видеть тебя.

Павел оторвался от двери, открыл портфель и, как влюбленный студент, положил на письменный стол букетик фиалок.

Кроме тех, что принесли мне ребята в Ходове, в последний раз я получила цветы опять-таки от тебя… Эта минута, Павел, тяжкое испытание. Минута, которая может все страшно изменить, потому что бесконечно волнует. Если бы теперь я подошла и тебя поцеловала, тебе это не показалось бы странным, и именно потому мне жутко. Как было бы прекрасно — влюбиться, влюбиться окончательно, потерять голову, хотя я уже наполовину влюблена, но этого нельзя, ты понимаешь меня. И вот хотя бы на сегодня я должна предотвратить этот порыв, предотвратить во имя чего-то, что уж совсем непрочно… Итак, во имя чего? Скорее во имя старых традиций. Я не одна, Павел.

— Так что вас беспокоит? — решилась она на избитую, банальную игру и с улыбкой пошла ему навстречу.

— Дыхание и пульс с перебоями. Поэт сказал бы, что сердце пронзила стрела амура, но я думаю, это паралич сердца. Коллапс неизбежен.

— Врачи не любят, когда больные сами ставят себе диагноз. Вам не нужно даже ходить на обследование, ведь вы и так все хорошо знаете.

— Я врач. Никуда не годный лекарь. Измерьте мне, пожалуйста, хотя бы давление…

Засучить рукав, расстегнуть рубашку, обнажить предплечье и волосатую руку. Какая горячая. Задушить ее манжеткой тонометра, такого надежного инструмента, проникающего в глубь человеческого нутра, как фонендоскоп или термометр, и чувствовать этот жар на ладони. Так тебе тоже было тоскливо…

— Здена, — начал Павел решительно, сжав ее руку, на мгновение заколебался, потом с отчаянным видом тряхнул головой. — Нужно ли произносить эти несколько слов…

— Павел, — взмолилась она и высвободила свою руку.

Это было нерешительное сопротивление, но Павел понимал.

Я тебе очень благодарна, что ты не настаиваешь. Было бы заманчиво, нет, это, безусловно, заманчиво, но я не та эмансипированная женщина, как обо мне все твердят. Возможно, я гусыня, но я не могу отнять у Камила последний шанс, открыто не объявив ему войну. Мы ведь еще должны получить квартиру.

Надувная манжетка упала с руки Павла, из кружки валил густой пар. Мельком взглянув на часы, Здена встала.

— Выпьешь кофе?

Павел согласно кивнул, внимательным и мечтательным взглядом он следил, как Здена моет и вытирает чашки, достал сигарету и виновато развел руками.

— Зденка, прости меня, если я, возможно…

— Павел. — Она улыбнулась. Сейчас необходимо любой ценой сдвинуть происходящее с той серьезной плоскости, где так непредвиденно они сегодня оказались, и обратить все хотя бы в грубость. Здена шутливо и кокетливо подняла брови. — Если бы ты меня еще минутку уговаривал…

— Не хотелось бы мне видеть своей кардиограммы. — Павел изобразил ироническую улыбку и быстро встал. — Кажется, к тебе уже пришли пациенты, — кивнул он в сторону приемной. — Если будет что-нибудь нужно или возникнут затруднения, зайди ко мне. Сегодня часик охотно поработаю. — Он засмеялся, совсем как мальчишка, и скрылся в своем кабинете.

Оставалось еще две минуты. Здена заварила кофе в двух чашках, свою накрыла блюдечком и спрятала в незастекленном шкафчике в задней комнатке, служившей раздевалкой, кофе для Павла отнесла ему в кабинет.

Павел сидел за письменным столом и, мрачный, курил. Он выжидательно посмотрел на Здену, казалось, он хочет что-то сказать, но потом безнадежно махнул рукой.

— Спасибо, — буркнул ей и стал быстро размешивать кофе.

Павел, ведь ты влюбился, с удивлением отметила Здена, вернулась к себе, еще раз взглянув в зеркало, убедилась, что готова открыть прием, и распахнула дверь перед первым пациентом…