Во время речи директора Камил не сводил с него глаз. Ему странно было слышать хотя и деликатное, но однозначное признание его виновности из уст мужчины, у которого для него прежде всегда находились только слова похвалы и дружеского участия. Директор был самым частым и желанным гостем в семье Цоуфаловых с тех времен, когда он еще считался возможным преемником отца. Директор кончил, и в зале снова зашумели. Разумеется, заместитель Цоуфал спрячет концы в воду — так Камил понимал эту реакцию по возбужденной жестикуляции соседей. Если бы только они знали, какое это заблуждение!

— Коротко говоря, — начал отец, — авария на бензопроводе имела место уже в марте текущего года. Неполадки тогда продолжались четыре часа, но, поскольку производственный процесс нарушен не был, инженер Цоуфал об этой заминке не доложил, записав ее как обычный текущий ремонт. От начальника отдела он получил задание до конца апреля провести замену неисправного отсека. Он этого не сделал, и последствия вам известны. Грубое нарушение служебных обязанностей явится предметом обсуждения дисциплинарной комиссии, которая расследует факты нарушений и подготовит документацию для комиссии по ликвидации понесенного заводом ущерба. Принимая во внимание значительность потерь и меру виновности инженера Цоуфала, наказание будет жестким и бескомпромиссным — в назидание всем. Безответственность инженера Цоуфала совершенно непростительна.

Резкие слова отца обрушивались на голову Камила, как удары кнута. Они приговаривали его к решительному осуждению и предавали анафеме.

И это мой отец. Камил не мог понять такого поведения, жалость к самому себе захлестнула его. Разумеется, директор задал тон разбирательству, но отец просто ослеплен ненавистью. Стиснув зубы, Камил уже не слушал, о чем вещает неподкупный заместитель Цоуфал этой своре, которая поторопилась списать его со счета, не сводил взгляда с крышки стола и бесконечно обрадовался, когда совещание кончилось и он смог уйти.

Как побитый, затравленный пес, плелся он по шипящему от негодования заводу, не слушая даже, как утешал и успокаивал его Рамеш, что, впрочем, никак не могло ни изменить, ни повлиять на заключительный вердикт, который вынесут неделю спустя; войдя в свой кабинет, Камил в изнеможении рухнул в кресло.

Последние четверть часа, оставшиеся до регулярно собираемого им совещания под девизом «Разделяй и властвуй», он провел в состоянии глубокого потрясения, устремив взгляд на замок в горах, очертания которого расплывались в туманной разноцветной дымке, хотя солнце упиралось лучами в лесистые склоны и воздух был чист, словно срез только что поваленного дерева. В таком состоянии его и застали члены штаба, которые на сегодняшнее чрезвычайное заседание явились в полном составе и минута в минуту.

Он ощущал на себе их осуждающие, хмурые взгляды. Одиннадцать разгневанных мужчин. Хоккеист первой лиги милосердно отсутствовал. Вот если бы пришел и он, судей было бы двенадцать. Осужденный — я, осознал Камил, он встал и, прямо глядя им в лица, начал:

— Прежде всего я хотел бы поблагодарить вас, — сказал он и вдруг ужасно смутился. — Я знаю, за три дня вы порядком устали и, конечно, сердитесь на меня. Вполне справедливо… Завтра я не выйду на работу, я получил квартиру, и у меня переезд. Вместо меня остается главный технолог, инженер Кацовский. Сегодня я составлю планы работ для отдельных участков. Их следовало бы уже составить, но вот…

— Хлоуба все подготовил, — заметил Кацовский, перелистав свою записную книжку. — Но четырнадцатого мы должны сдать график работ на июль.

— Хорошо, я сделаю, — согласно кивнул Камил и, помолчав, спросил: — У кого еще есть вопросы ко мне? Если завтра меня не будет…

— Я бы попросил на завтра отгул, — поднял руку Радек.

— Но нужно рассчитать и спроектировать новые распределители бензопровода, — напомнил Камил.

— Сегодня прикинем, а завтра я доведу до конца, — предложил Пехачек.

— Лады. Значит, завтра у тебя отгул за пятницу, — подытожил Камил.

Все поднялись как по команде и ушли. Камил остался один… Таков конец славы… Бумеранг или скорее, харакири… Непредвиденный и тем более болезненный удар головой о стеклянный небосвод. Целых два года они тут вкалывали за меня…

Среди полученной корреспонденции отыскалась и долгожданная повестка из жилкомиссии. Жилищная комиссия на своем заседании решила выделить вам квартиру первой категории в Обрницах, порядковый номер такой-то…

Камил еще раз перечитал извещение. Значит, завтра перебираться. В восемь диспетчер подгонит к нашей «башне» грузовую машину. Для четырех даже не слишком сильных парней погрузить мебель — чепуха. Две партии могли бы управиться за полдня. А нас только двое. Водитель и я.

Камил снял трубку и набрал номер лаборатории.

— Привет, Алена. Нет ли там Йожана?

— Как нет, с утра бушует в измерительной, прямо тайфун. Даже кофе не выпил, а на дверях повесил бумажку: «Ответственное госзадание, не беспокоить до самого отпуска», а отпуск у него, по-моему, где-то в июле.

— Ну, так я не стану его беспокоить.

— Ты сразу-то не лезь в бутылку. Слушай, да ты вроде скис, голубчик? — удивилась Алена.

— Не с той ноги встал.

— Чувствуется, что ты только-только с постели. Погоди секунду, я его позову.

Камил тяжело вздохнул. Репутация у меня здесь — неважнецкая.

— Салют, Камил. Про что речь?

В голосе Пепы — энергия, он набит ею, будто заряженный аккумулятор.

— Привет, — отозвался Камил и вдруг замялся, не зная, что сказать. Просить по горло занятого кандидата наук помочь перетащить мебель…

Наконец он решился.

— Нам дали квартиру, Пепа. В Обрницах. И вдруг я обнаружил, что, собственно, мне некого просить помочь перебраться. Совершенно некого, вот разве что тебя.

— По-моему, тебе пора просить помощи у «службы доверия». Не из-за переезда, с этим мы справимся играючи, но ради тебя самого — по-моему, ты явно не в себе.

— Так это не только по-твоему, друже.

— Однако серу со спичек не глотай, она давно уже не ядовита. Сраму не оберешься. Но если надумаешь — у меня роскошные препараты, тупица. Ну что же, где и во сколько?

— В половине девятого у нас.

— Прекрасно. И приготовь шамовку, наверняка мы здорово проголодаемся.

— Мерси.

— Не распускай нюни. Салют!

— Пока.

Камил положил трубку. Значит, уже трое. Кого бы еще позвать? Музыкантов? Никто из-за меня не станет брать отгула на целый день. Петр? Этот тысячи за две пригонит мне и парней, и машину… Может, Рихард?

— Архитектор Марек, — ответил кто-то с набитым ртом.

— Привет, Риша, приятного аппетита. Может, позвонить позже? Чтоб не мешать тебе жевать.

— Нет, я уже.

— Это, конечно, глупо с моей стороны — звонить только в случае необходимости, — но делать нечего. У меня завтра переезд, я получил квартиру.

— Куда? В этот, «аквариум»? — взволнованно спросил Рихард.

— В Обрнице.

— Для тебя — все что угодно, — вдруг быстро затараторил Рихард, будто желая заполнить короткую, но вполне ощутимую паузу. — У меня сказочные образчики для Обрниц. Квартирка будет образцово-показательная, как на обложке журнала, — торопливо извергал рацпредложения Марек.

— Но пока мне нужно всего лишь перебросить мебель.

— Ах так… — присвистнул Марек, словно наконец усвоив, о какой сверхтрудной проблеме идет речь, и немного погодя озабоченно спросил: — И ты говоришь — завтра?

— Так точно.

— Видишь ли, Камил, как раз завтра с утра у меня одно трудное дело — совещание о строительных поставках… Но я попробую провернуть его побыстрее. Если ты подождешь, я заеду к вам во второй половине дня и мы погрузим все, а если тебя уже не будет дома, загляну подсобить хотя бы в Обрнице. По твоей машине я вас легко разыщу, если только она стоит у тебя перед домом… Конечно, я рад тебе помочь… Если бы собирались литвиновские, я бы это совещание передвинул, а приезжают из Брно.

Камил, отставив трубку от уха, прикрыл глаза. Милосердная тьма. Уснуть и не слышать больно ранящих показаний свидетелей. Собственно, я отчаянный болван и вахлак. Дисквалифицированный инженер-механик уговаривает ученых мужей участвовать в проведении поденных работ. Для Рихарда я — просто-напросто бросовая фигура. Он одним из первых узнал об аварии и с абсолютной точностью взвешивает, каковы мои шансы. Если придет, то расценит свое присутствие лишь как участие в похоронах.