— Ты считаешь, что я тебя подсидел? — Это даже не был вопрос, скорее — заклятье. И Камила рассердила его несуразность.

— Я вообще ничего не думаю, мне все абсолютно ясно. Я получил свое место, ничем особенно его не заслужив. Только ты да такие, как ты, места свои и должности добывали годами. Я раз сто, а то и больше слышал, как вы начинали с двенадцати сотен. А я два года проработал и уже получаю свыше трех тысяч. Да откуда я взялся, такой ловкий? Как отважился? Это у тебя просто в печенках сидит. Этакое пятно на твоей пресловутой беспорочности. Рыцарь, благородно отказавшийся от чести стать директором, и вдруг приводит на завод своего сыночка!

— Какой же ты дурак — вздохнул отец.

— Премного благодарен за высокое признание.

Лицо отца избороздили морщины.

— Тебе никогда не бередило душу, что ты сидишь на должности инженера-механика, хотя среди твоих подчиненных как минимум человек пять более способных и опытных, чем ты? В понедельник на совещании заместителей тебя предложили наказать за аварию. Перевести на должность старшего инженера технического отдела. И славно все обосновали. Формально ты был бы наказан. В подчинении у тебя никого бы не стало, ты ни за чтобы уже не отвечал, а кто-то последовательно контролировал бы тебя самого. Что касается зарплаты — это даже на одну категорию выше. Ну как, теперь ты начинаешь соображать?

Камил опустил голову на руки. Словно на него катила мощная сокрушительная лавина. Или отца так допекло, или он меня ненавидит.

— Конечно, ты был против? Право вето!

— Я бы презирал себя, если бы одобрил это перемещение.

Камил истерически расхохотался.

— Моему пониманию это недоступно. — Он покачал головой, а потом взвился: — И чего ты ангельские свои добродетели не распространяешь на одного себя? Это ты можешь мне объяснить?

— Бедняга, — выдохнул отец.

Камил насупился.

— Бедняга, говоришь? Как бы тебе тут не дать маху! Не рассчитывай, что я безропотно позволю себя уничтожить. Это еще вполне дискутабельно, я ли один виноват в этой аварии. О неисправности знал Хлоуба, еще получше, чем я, да и тебе тоже это было небезызвестно, поскольку он тебе сразу сгоряча все выкладывал. Вот оно как, двое беспорочных. Два казака, которые без малого тридцать лет назад поставили завод на ноги, и он по сей день смердит у людей под носом. А я полагаю, что старший мастер по капитальному ремонту и технический директор предприятия вполне компетентные личности, чтобы проанализировать и исправить промах одного зарвавшегося механика, который даже понятия не имеет, как выглядел химзавод во время бомбардировок.

— Вон! — Отец грохнул кулаком по столу и встал. — Вон отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели!

— Не тебе вышвыривать меня из дому! Мне ты твердишь, что я не выношу правды, а сам ее тоже терпеть не можешь. Я уйду отсюда, когда захочу сам.

Отец покачал головой.

— Здесь ты уже не живешь, Камил. Семья у тебя в Обрницах, и если ты боишься идти домой, то отвечай за это один. А теперь проваливай! Я не желаю находиться под одной крышей с таким засранцем!

Камил положил вилку и отодвинул тарелку.

— Ладно, пусть будет по-твоему. Но помни, если тебе, случаем, захочется сказать мне что-нибудь другое, то прошу обращаться ко мне на «вы»! — крикнул он и мимо плачущей матери вышел из квартиры вон.

Даже не вызвав лифта, помчался вниз по лестнице.

На улице уже было темно. Внезапно ставший чужим и враждебным, город сиял тысячами блуждающих огней. Ярость ослабевала, сменяясь раскаянием и чувством вины. На сто километров вокруг нет никого, кто ждал бы меня, нет места, куда я мог бы вернуться, нет никого, кто обрадовался бы моему приходу. Все сбросили меня со счетов. Да ведь не плакать же из-за этого.

Он отпер машину, последний раз взглянул на освещенные окна. В желтом прямоугольнике балкона на двенадцатом этаже маячил неподвижный силуэт отца. У Камила дрогнул подбородок. Папа, почему мы оба заблудились на давних наших воскресных прогулках? Потеряли друг друга. Забыли. Если бы я дезертировал с фронта, ты без малейших угрызений совести приказал бы меня расстрелять. Не сомневаюсь. Даже если бы знал, что казнят твоего сына. У тебя только завод на уме. Он занимает первый ряд в иерархии твоих ценностей. Остальное почти ничего не значит. Лишь где-то внизу Дитунка. А дальше? Пустота. Так что прощай, жестокий отец. Все меня сбросили со счетов, и я уже привык быть один. Говорят, будто в смертный час перед человеком мысленно встает вся его жизнь. Моя уже никому не нужна. О, если бы в последний миг из памяти моей выпал сегодняшний день!

Пять минут, равных столетию, просидел Камил за рулем своего автомобиля, не в силах запустить мотор и бежать. Просьба о предоставлении убежища потерпела полное фиаско. Еще одно поражение, и нервный стресс неизбежен.

Нестойкий уровень провинности, одиночества и бессилия мало-помалу снижался. Теперь, не колеблясь больше, покинуть все враждебное или ставшее враждебным — ничего другого не остается. Мир принадлежит сильным, отважным и смелым. Мир принадлежит людям, не ведающим жалости. Камил завел машину, включил скорость и через несколько минут неспешной езды, разогнав неотвязные мысли о своем падении, остановился перед ночным баром «Погребок у ратуши».

Музыканты только настраивали инструменты. За столиками сидели несколько девушек и парней-югославов с роскошными усами, а место за стойкой бара пустовало. Камил закурил сигарету и решительно раздвинул бордовый бархатный занавес, закрывающий вход для обслуживающего персонала.

За маленьким откидным столиком в углу закутка Петр ужинал беф-строгановом с картофелем во фритюре и овощами. От удивления у него отвалилась челюсть, он чуть не поперхнулся со страху, будто увидел сказочное чудище, вытер салфеткой лоснившийся от масла подбородок и встал.

— Нет-нет, сюда, пожалуйста, не входи! Еще увидит директор… — растерянно проговорил он, вытягивая руки, как бы выталкивая Камила из помещения.

— Убери когти! — Камил оттолкнул Петра и уселся на его место. — Так вот, значит, не мешало бы нам прояснить ситуацию, — произнес он устало.

— Только здесь в самом деле нельзя. Сюда каждую минуту могут войти…

Камил откинулся на спинку стула и вытянул ноги. В тесном черном фрачке, с трясущимися щечками, Петр не выглядел таким уж неуязвимым. Его самоуверенность испарилась. Перед Камилом стоял достойный всяческой жалости толстяк.

— Не трепись! Лучше потолкуем… Ты хапнул у меня шестнадцать тысяч. Да позарился еще на десять. Сволочь!

Камил не кричал. Лишь констатировал. Вяло. Словно и без злости. С отвращением.

— Я уже передал эти деньги Здене.

— И чудные рассказы об оргиях, которые я устраивал в твоей роскошной хате, в придачу. За одно это мне бы нужно съездить тебе по морде.

— Забудем, Камил, а? — примиряюще заулыбался Петр. — Разумеется, договор остается в силе. За отопление получишь десять тысяч из рук в руки.

— Какая же ты, однако, редкостная свинья! — Камил покачал головой и весело рассмеялся. — На отопилку твою я чихать хотел. Но ты отвалишь мне пять кусков за проект и шестнадцать за машину. Что ты там отдал Здене, меня вообще не касается. Благодаря тебе мы уже не живем вместе. В сущности, она — лицо, непричастное к делу. Ее имя ни в одном из договоров не значится. И тебе придется — ничего не попишешь! — примириться с тем, что ты подарил ей шестнадцать тысяч. Довольно глупо, хоть ты и мошенник.

— Договоры у тебя?

— Полагаю, ты от них не отопрешься?

— Они недействительны. Ты тоже поступал не сказать чтоб умно, хоть и интеллигент.

Камил смял окурок и забарабанил пальцами по гетинаксовой столешнице.

— Органы наверняка заинтересует закулисная сторона этих договоров, — проговорил он, помолчав.

— Но они также не пройдут мимо того обстоятельства, что откуда-то взялась пропасть дефицитного материала.