А вот перевязанная шелковой лентой огромная пачка свадебных фотографий.

Я женился на прекраснейшей из женщин, какую когда-либо видел Литвинов, и на свадьбу, в клуб, собралось свыше восьмидесяти приглашенных во главе с директором химзавода и председателем Национального комитета. На фотографиях, сделанных там же, Здена улыбается, прекрасное лицо без тени недоверия, строптивости или неприязни, от нее, скорее, веет гордостью и достоинством: мой муж — сын заместителя директора Цоуфала, он стремительно, как ракета, стартовал в жизнь и точно знает, чего добивается.

Фотография времени свадебного путешествия и отпуска, проведенного по путевке завода в Болгарии. Высокая стройная Здена, волосы развеваются на соленом ветру, она прекрасна и лучезарна, как само солнце, и я, всегда на шаг позади, всегда немножко в тени ее красоты… Именно поэтому я и стал ревновать ее. И эту обворожительную женщину с золотистым загаром я хочу оставить… Эта женщина от меня ушла…

А вот несколько фотографий Здены беременной, гордой и радостной, ожидающей ребенка, будущей матери, всеми оберегаемой и охраняемой; а тут — снимок подвернувшегося под руку фотографа, он сделан с тротуара у окон родильного дома. Я повис на оконной раме, а Здена с Дитункой за стеклом на широком подоконнике — чистейший символ любви. Тогда у нее слезы выступили на глазах, и это были слезы счастья. С тех пор на наших снимках неизменно присутствует Дитунка.

Камил, вконец подавленный, положил голову на блестящие липкие фотографии и прикрыл веки. Отчего же все должно было пойти по-другому? Почему эта хроника воспоминаний, такая коротенькая и трогательная, должна остаться незавершенной? Почему я сижу здесь один? Всеми покинутый и все покинувший. Проклятые реминисценции… После короткого, но укрепившего его сна, подобного обмороку, Камил, прищурившись, взглянул на часы. Половина седьмого. Должны бы уж появиться. Дитунку пора кормить. Он открыл холодильник. Там стояла миска итальянского салата и рубленое мясо из гастронома, крепкие напитки и батарея пивных бутылок, целый арсенал спиртного для запланированного и несостоявшегося новоселья. Он чего-то пожевал и выпил бутылку холодного пива.

Семь часов. Второй день Здена не ночует дома. Второй день не возвращается сюда, тем самым сообщая ему свое однозначное решение. Конец. Все рухнуло. Значит, я один. Сегодня вечером в «Гневине» играет мой бывший ансамбль. Превосходный способ пережить бесконечную ночь. И сколько же ночей придется пережить таким образом?

Откупорив бутылку «Котнари», Камил налил себе стакан превосходного вина. До Моста доеду автобусом или доберусь пешком. А что, если они все-таки придут? Он еще раз наполнил стакан и включил телевизор, о котором давно и думать забыл.

Бутылка была уже почти пуста. В последнее время я что-то здорово поддаю, пришло ему в голову, но он тут же с удовлетворением отметил, что угрызений совести поубавилось. В «Гневине» играют до утра, так что можно еще хлебнуть рому. Чтобы победить отчаяние и тоску, разумных средств не выбирают.

На экране телевизора двое полицейских зверски убили какого-то Джонса, негра, торговца гробами; Камил переключил на другую программу — остроумный и веселый концерт какого-то солиста. Приготовив себе кофе, Камил повернул ручку телевизора, превратил популярного певца в плохого мима и подсел к письменному столу.

История человека, который мечтал стать великим и ради этого разбил семью. Ради денег и карьеры расстался с красавицей женой и чудесной дочкой, хотя думал, что он их любит. Годы спустя, уже действительно став Великим, он решил изменить решение суда. Терпеливо и бескорыстно пытался убедить свою доченьку в том, что только он может быть ей порукой, он, честный, уравновешенный, могущественный и благородный, но девчушка не заметила его усилий, из нее выросла бесчувственная диктаторша, и она по-детски жестоко растоптала его.

Камил перечитал рассказ, вынул листок из машинки и швырнул на стол.

Наверное, они решили переночевать где-то в другом месте. Что же они предпочли родному дому, где я мог бы их найти? Скорее всего, у наших или у Разловых… Страшно подумать, что я отыщу их в квартире доктора Крауса.

Он тянул прямо из горла́, нестерпимая боль вернула ему былую решимость: ведь я был изгнан, меня не ждали, я тут просто-напросто лишний, сверхнормативный, так сказать, списанный и нежелательный… Тут Камил поднялся, собравшись уйти, но голова у него закружилась, желудок взбунтовался, он рухнул в кресло, в оцепенении уставившись на расплывчатый, отливающий голубым экран.

Завтра последний день прозябания и потом — наконец-то! — желанная и страстно ожидаемая казнь.

Побрившись и вымывшись, посвежев после долгого сна, переодевшись, то есть став совершенно иным человеком, Камил, наверное, уже в десятый раз за это время в нетерпеливом ожидании выглядывал на балкон. Внизу играли дети, сидели незнакомые люди, пока все еще только соседи, весь квартал вылез погреться на майское солнышко, а две женщины, которых он без устали высматривал, все не появлялись.

Подготовка к казни и изгнанию должна быть проведена основательно, подумал он, изверившись, что они придут. Положил на заднее сиденье стеганое одеяло, шерстяной плед и подушку, оставшиеся в холодильнике бутыли, проигрыватель, два динамика и несколько пластинок. Наверное, лучше уж не возвращаться больше, я растеряю остатки храбрости, пришло ему на ум, поэтому он захватил еще два костюма и белье, в чемодан уложил книги, записные книжки, пачки писчей бумаги и пишущую машинку, неотъемлемую часть своего мира. Об остальном договорюсь по телефону. Приеду так, чтобы не застать их дома.

Стоя посредине комнаты, Камил оглядел все, что оставлял здесь, и его охватила печаль, сожаление и боль разлуки, желание еще раз откупорить бутылку и напиться, безвольно уснуть и трусливо ждать, пока вернутся эти женщины — ведь когда-то они должны сюда вернуться, — попросить об отсрочке приговора, дать испытательный срок, быть принятым из милости или же выслушать окончательное решение, чтобы все стало ясно… Но разве не все еще сказано? Мир по праву принадлежит сильным, мужественным, решительным и несентиментальным. В сотне километров отсюда меня ожидает новая жизнь…

Внезапно зазвонил телефон. Словно примерзнув к месту, Камил слушал настойчивое прозванивание. Кто-то набрал этот номер… Наверное, Здена. Или наши? Или просто ошибся кто? Он медленно подступал к аппарату. Если он еще три раза звякнет, я подниму трубку.

На противоположном конце провода молчали, слышалось только прерывистое дыхание.

— Камил!

Он узнал укоряющий голос отца, но не ответил.

— Камил! — прозвучало уже настойчивее, так, что у него мурашки побежали по спине, но Камил только всхлипнул (нет, это не слезы, мне хотелось бы теперь признаться тебе, отец, как низко я пал, что я брошен, потерян и одинок, что я люблю и отвергаю мысли об этом, это я бегу и мне нестерпимо страшно), повесил трубку и, преследуемый повторными звонками, плотно сжав губы, вышел из дому.

Открыв дверцы машины, он сел на руль. В чемодане и на заднем сиденье — весь мой мир. С запасом горючего, будто для межконтинентальной ракеты, я могу стартовать в Обрницах, а утром пристать где-нибудь в Братиславе. Я волен, я изгой. Мне уже ничего не страшно.

Бросив взгляд на окна своей квартиры, которую он с таким нетерпением ждал два года, ради которой столько ссорился, а пять дней назад навеки покинул, он включил скорость и окончательно разлучился со всем.

Знакомая дорога снова замелькала перед Камилом, и снова его охватила странная тоска и тревога. Ему было знакомо это чувство. Такую же тоску он испытал три года назад, когда на главном вокзале прощался со Зденой, уезжая на военную службу. Недалеко. Всего сто километров поездом. Но такие отъезды измеряются не километрами. Такие отъезды измеряются месяцами, бесконечными одинокими ночами, часами раздумий и воспоминаний. Он знал эту тоску, но и умел обороняться от нее. Всегда должен быть превосходно разработанный план. Ни секунды, проведенной в бездеятельности. Он досконально изучил это состояние и старался взвесить, предпочтительнее ли сегодняшняя ситуация, чем та, во время отъезда с главного вокзала. Тогда он не смел позволить себе забвения, поскольку было куда возвращаться. Сегодня он тоже уехал, но теперь у него не было даже призрачной надежды вернуться назад.